Путешествие из Петербурга в Псков

Дневник Г. Ладыженского

Введение

Мемуары и воспоминания - жанр старый и широко распространенный. Большая часть этой литературы предназначена для самоутверждения и самооправдания. Ближайший яркий пример - мемуары Бисмарка: он и Германия, Германия и он. Заслуги его неоспоримы. Достаточно упомянуть хотя бы объединение в единое государство, взамен кучи королевств, княжеств и прочее. Национальный герой. Но он человек и ему свойственно ошибаться и употреблять для выполнения своих планов кривые пути. В мемуарах он и доказывал, что всегда был прав и честен.

Более древний пример - «Записки о галльской войне» Цезаря. Когда он их писал, то был всего лишь проконсулом, в Риме отсутствовал и имел там достаточно врагов, которые могли его тут же опровергнуть и сравнить его писания с отчетами сенату. Но и тут при достоверности фактов ему приходилось облагораживать часть своих поступков, которые шли в разрез с существовавшими в Риме правовыми и этическими нормами.

Есть еще один вид воспоминаний - описание событий, действий и характеров людей, наблюдавшихся автором, не обязательно являющимся участником описываемых событий и поэтому более беспристрастного в выводах, хотя, конечно, беспристрастность и не может в полной мере быть свойственна Нomo sapiens. Слишком много факторов, воздействующих на взгляды, характер, отношение к окружающему миру.

Вначале я хотел написать воспоминания, но после уничтожения Ю.М.Знаменским воспоминаний отца, решил хотя бы в малой степени восполнить потерю. Чем больше думал о плане работы, тем чаще приходила мысль, что двумя лицами ограничиваться нельзя. В результате размышлений решил на основании литературных данных, рассказов и личных воспоминаний, в какой-то мере осветить историю рода, а во второй части перейти к своей жизни. Тут я могу оказаться не безгрешным, как и все пишущие, но постараюсь придерживаться фактов и больше говорить об окружавшем меня мире и людях. Вот и соломка заранее постелена.

Так ведь?

Для наших современников, родившихся после 1930 года, дореволюционное прошлое и революция познаются только по литературе. Но бывают в истории краткие периоды, когда в отдельных странах или в мире происходят в кратчайшее (исторически) время такие изменения, которые ломают и в корне меняют устоявшийся образ жизни людей. Эпоха возрождения, Французская революция, эпоха Петра I, революция 1917 года в России, НТР 2-ой четверти XX века. Конечно, человек оставался человеком, но социальный образ жизни, а, следовательно, и психология, резко менялись. Человеку, родившемуся в 1840 г. был более близок и понятен человек, родившийся в 1740 г., нежели в 1940 г. А преемственность должна быть, ибо настоящее рождается из прошлого. Чтобы понять историю настоящего, надо знать прошлое, тогда можно приблизиться к будущему.

Нельзя каждому поколению заново «открывать Америку». И, если простительно детям и молодежи повторять ошибки предков и на собственном опыте учиться жизни, то взрослому, на которого уже легла ответственность за совершаемое, нельзя отмахиваться от опыта добытого предками.


Из истории рода


В свое время среди аристократии и дворянства бытовало правило: «происхождение обязывает». В наше время оно трансформировалось в «положение обязывает». В обоих выражениях заключен глубокий этический смысл. Чем больше тебе дано, тем больше с тебя спрашивается. Материальная независимость и самостоятельность мышления обязывают человека отдавать обществу больше чем он от него получает. В экономике это аксиома, а в сфере духовных отношений между человеком и обществом во все времена у людей из разных классов были разные взгляды на этот вопрос.

Если в течение 700 лет наши предки входили в число правящих, которым принадлежало право решать не только за себя, но и за людей, руководить собственным хозяйством, политикой, подвластными или подчиненными, то из поколения в поколение вырабатывается самостоятельность и культура мышления, закрепляемые уже генетически.

Как в среде животных человек выводит породу, стремясь улучшить ее, так и в человеческом обществе улучшение и сохранение породы имеет свой смысл, хотя без освежения крови это приводило и к вырождению.

Часто у людей, знающих дореволюционное прошлое только по литературе критического реализма XIX века, да по учебникам истории советского периода, складывается впечатление, что представители правящего класса - аристократии заботились лишь о собственном благополучии, занимаясь при этом нещадной эксплуатацией народа. Все было. Но возникает два вопроса:

- как мог класс, занятый только «эксплуатацией крепостных» возглавить на Руси растущее революционное движение (аналогичные явления были характерны и для периода революций во Франции и Англии);

- как могла средневековая Россия, стесненная со всех сторон татаро-монголами, литовцами, поляками, немцами, шведами не только выжить в этой борьбе, но и превратиться к концу XIX века в мировую державу, которую не любили, за счет которой старались прожить и которой мешали, как могли.

Значит, был класс, который не только пользовался правом «первой ночи».

Да, никто не спорит, вершина айсберга сильно подтаяла к началу XX века, что совершенно закономерно и привело к революции. Отмечу лишь одно положение, сыгравшее не последнюю роль в деградации класса. Петр I считал, что каждый человек, принадлежавший к правящему классу должен служить, отдавать свои знания и силы на пользу отечеству. Но... человеку свойственны слабости и, начиная с Анны Иоановны и кончая Екатериной II, добивались, сажая того или иного правителя на престол, грамот о вольностях дворянства. Хочу, служу, а хочу - сижу в имении.

А ведь раньше земли с крестьянами давались за службу и сперва во временное пользование, что позднее закреплялось навечно.

Мелкопоместным(например, деревня Спасово под Хвойной принадлежала трем владельцам) приходилось идти в армию, причем офицерство в русской армии жило небогато. Гавриил Михайлович, выйдя из училища корнетом (что-то вроде младшего лейтенанта), должен был быть одетым по форме, иметь собственную лошадь и жить, как и все офицеры на 33 рубля.

На гражданскую службу могли идти с расчетом на карьеру только лица, получившие высшее образование и имевшие какие-то средства для представительства. Бедных не особенно привечали.

И, тем не менее, в XVIII веке, после смерти Петра I, когда нужно было ставить государство и из Азии «перебираться» в Европу, многие

способные и образованные люди предпочитали сидеть или в столице поближе к трону, или в своих медвежьих углах. Надо еще отметить, что во все старые времена при равноценном звании военные держали голову выше, чем гражданские.

История слишком сложна и многогранна, чтобы можно было дать однозначные ответы на многие ее вопросы.

Необходимо немного углубиться в характеристику класса. Говоря о дворянстве, надо отвлечься от «критического реализма» и воспользоваться подходом Л.Н.Толстого, который видел жизнь такой как она есть, а не искусственно подгонять ее под этические или политические теории. У каждого класса есть отходы, но это не моя тема. Надо сказать о тех, кто действительно правил и создавал государство.

Наша аристократия вышла частью из княжеских родов, а частью ей присваивались дворянские звания за определенные заслуги. Такие дворяне появлялись из служилых людей и по большей части из военных. Часть этих людей была неготова к нахождению в составе правящего класса по морально-этическому уровню, воспитанию, образованию. Для средневековья в первую очередь ценилось умение владеть мечом или шпагой. Грамотность в ту пору не была обязательной и ее отсутствием даже гордились. Конечно, и в ту пору были широко образованные люди, особенно среди высшего духовенства (вторые сыновья в Европе определялись в духовенство). Майорат в России так и не был учрежден, а очень жаль.

До XVIII века образование было только домашним. Петр I начал посылать «недорослей» учиться в Европу. Со второй половины XVIII и весь XIX домашнее образование включало не только грамоту и счет, но языки, историю, географию и нравственные устои. Тогда же прививалось понятие «честь», т.е. правила, предусматривающие, что дворянин делать не должен и что является его обязанностью. В большинстве семей были собраны библиотеки, так библиотека последнего Строганова, подаренная им, заложила основу библиотеки Томского университета.

Качество домашнего образования было разное, но в передовых семьях, а их было не так мало, с детства готовились широко образованные люди. Эта основа давала разносторонность. Часть шла в гимназию (в разные классы) и далее или в военное училище, или в университет, горный институт и прочее.

Весь распорядок домашней жизни приучал с детства к самодисциплине. Всегда нужно думать как поступать, как вести себя дома и в обществе. Для конца XIX века характерна повесть Куприна «Юнкера». Хорошо сказал о стариках Куваев (устами Гурина в «Территории»): «У них был примат головы над ногами». Считалось обязательным прочитать к 18-20 годам всю классику и, тем самым, иметь представление о развитии человечества, а тогда многое из современного становится понятным и нет необходимости заново «открывать Америку».

Обстановка дома, у родственников, близких и знакомых была благоустроена, по сравнению с окружающим большинством, тем самым, в разной

степени развивалось эстетическое чувство, чувство прекрасного. Только у человека по-настоящему одаренного от природы будет развиваться художественный вкус, если он проводит большую часть жизни в курной избе или коммунальной квартире (в независимости от происхождения). Обладание достаточными денежными средствами позволяло строить усадьбы, дворцы, приобретать произведения искусства.

Сейчас государство не приобретает картины или скульптуры за границей. Все наши музеи заполнены тем, что веками собиралось частными лицами, включая государынь и государей.

Екатерина II поручала Алексею Орлову (воевавшему в Средиземноморье, выполнявшему дипломатические миссии, наконец, выкравшему княжну Тараканову) приобретать для Эрмитажа произведения искусства. Граф Перовский, отчим А.К.Толстого ездил за границу и привозил картины.

Каждый решал за себя сам - строить дом или покупать картину. Весь образ жизни готовил людей к самостоятельности на службе: «Вы не согласны? Я подаю в отставку». И, конечно, даже помещик с 50 душами был более независим, чем какой-нибудь секретарь обкома партии.

Сейчас другой век и другие связи между личностью, коллективом и обществом, но... нехватка права (любого - экономического, юридического) многое тормозит. К сожалению, прожить этот отрезок времени по другому невозможно.

И последнее. Дворянство и народ (а тогда это в основном были крестьяне) связывала земля. Ни барину, ни крестьянину податься некуда - фигурально говоря. Это был коллектив, связанный местом действия - «своей» землей. Результатом явилось развитие патернализма. У буржуазии и современного капитализма этого нет. Капиталисты Японии и Италии пытаются возродить нечто подобное, но на совершенно иной социально-экономической базе. В конечном итоге капиталист ищет наиболее дешевую рабочую силу, а рабочий - наиболее высокий заработок (не говорю о периодах безработицы).


Перейдем к предкам.

Когда папа рассказывал мне о нашем роде, то, по-видимому, не занимался этим вопросом по-настоящему и выводил Ромодановских, Стародубских и Ладыженских из одного корня. Первые две фамилии до конца XVIII века никакого отношения к нам не имели.

Родословные книги находятся в спецхране библиотеки ЛГУ, а посему, родословную нашей ветви фамилии Ладыженских установить не удалось и приходится ограничиться данными обо всем роде, имеющем один корень. По возможности восполню этот пробел в дальнейшем.

«Мы начнем с многочисленного потомства выехавшего в 1375 году к великому князю Дмитрию Иоанновичу Донскому из Фряжского государства мужа честна именем Облагини{я}. От него-то произошли фамилии: Ададуровых; Глебовых; {Чепчуговых} и Л а д ы ж е н с к и х».[1,c.319]

Герб Ладыженских разделен на четыре части. В первой части на голубом поле два диагонально положенных золотых бруска, сквозь которые золотая стрела лежит от правого верхнего угла к левому нижнему. Во второй и третьей частях в красном поле серебряная лилия. В четвертой на голубом поле серебряный олень бежит с ветвью во рту направо из золотого леса.

На щите дворянском: шлем и корона с тремя страусовыми перьями. Намет голубой и красный подложенный золотом.

О ком же из Ладыженских и что достоверно известно? Привожу информацию из «Родословного сборника» П.В.Долгорукова.

По спискам дворянских родов, уточненных в 1699 г. 36 человек Ладыженских владели населенными имениями.

1. Летом 1550 года братья Алексей и Лев Сысоевичи, помещики Тарусского уезда, получили от Ивана IV(Грозного) поместье в Московском уезде. {Не за участие ли в опричнине?}

2. Василий Иванович - воевода в шведском походе 1549 года.

3. Иван Семенович убит при взятии Казани 2 октября 1552 года и имя его внесено в синодик Успенского собора.

4. Алай Васильевич 20 апреля 1563 года поручился в 100 рублей {по тем временам крупные деньги} «по тех боярах, которые ругались по боярине князе Александре Ивановиче Воротынском» {приближенный царя}.

5. Лавр Борисович поручился в 1565 г. в 50 рублей по боярине Льве Андреевиче Салтыкове{во времена Ивана Грозного поступок был смелый}.

6. Василий Ладыженский в 1573-79 гг. - осадный воевода в Новосиле и Серпухове.

7. Владычина монастыря, строитель старец Василий в 1598 г. участвовал в избрании на престол Бориса Годунова, а с известием об этом был направлен посланником к хану крымскому Леонтий Давыдович Ладыженский.

8. Семен Романович - воевода в Ельце в 1616 г.

9. Федор Михайлович - воевода в Курске в 1647-48 гг.

10. Сергей Иванович - воевода в Вологде с 1682 г.

11. Федор Борисович - думный дворянин при царе Федоре Алексеевиче.

12. Николай Петрович Ладыженский - при Екатерине II генерал-поручик. Его брат Иван Петрович женился на Екатерине Андреевне Ромодановской. При Павле I он был назначен сенатором и пожалован в действительные тайные советники {равнозначно современному генералу армии}.

«Род князей Ромодановских вымер в конце прошлого столетия и по указу 1798 г. апреля 8 фамилия и герб их усвоены Ладыженским. Поэтому в Гербовнике помещен герб кн. Ромодановских-Ладыженских..».[1,c.241]

Мой дед Михаил Евграфович захотел восстановить княжеское звание, но... это в то время стоило больших денег. Делалось это для того, чтобы люди с княжеским титулом не «ходили без штанов». У деда таких денег не было и мы «остались» без титула.

13. Николай Федорович - генерал-лейтенант умер в 1814 г.

Какая у нас связь со всеми перечисленными Ладыженскими не знаю. Если добуду какой-то материал, то помещу в приложении. Но и перечисленных достаточно, чтобы дух предков давал вдохновение для движения вперед.

До себя я знаю только:


Иван

¦

Семен

¦

Евграф: род.1802, умер 1872.

¦

Михаил: род.1840, умер 1910.

¦

Гавриил: род.13.11.1865, умер 1945.

Родовое имение Тягущи находилось вблизи станции Дедовичи бывшей Псковской губернии, на реке Шелони, впадающей в озеро Ильмень с юго-запада. Предки - помещики средней руки, т.е. владели землей в пределах 500-1000 десятин. К XIX веку сиднем сидели в своих хоромах и занимались хозяйством. Земли Псковские бедные и богатства с них нажить было трудно.

Евграф Семенович родился в селе Перевозы Островского уезда. Окончил Дерптский (Тартуский) университет, самый старый в России. Раньше, во времена, когда этим городом владели славяне, он назывался Юрьев. После университета поступил в гвардию и вышел в отставку поручиком в 1826 году. В дальнейшем нигде не служил, а сидел в Тягущах. В его бытность сгорел основной, старый дом и прадед пристроил к флигелю одноэтажный дом в готическом стиле входившем тогда в моду. Для украшения парка было построено 2-этажное шале. В итоге прадед «простроился», а имение было заложено. Проценты по закладным съедали значительную часть доходов, которые были невысоки.

Для Псковской области зерновые культуры были в то время основной сельскохозяйственной продукцией. Товарным животноводством Псковщина никогда не отличалась. Промышленное производство не было развито. Правда, у Вандомских - родителей Прасковьи Александровны Вульф-Осиповой, нашей прапрабабки, была парусиновая мастерская.

На военную, да и на гражданскую службу шли в основном обедневшие дворяне, которые без службы не могли прокормить семью или те, кто по семейным традициям или из честолюбия шел служить. Наши же предки предпочитали сидеть дома, хотя и на скудных хлебах.

Вернемся же к Е.С.. Около 1840 г. он женился на Екатерине Сушковой, некрасивой, «горбатой», как говорили, а вернее весьма сутулой и злой. Ее сестра Елизавета имела легкий флирт с Лермонтовым, и после смерти поэта написала воспоминания о себе, Лермонтове и их романе. Екатерина тоже написала как бы продолжение, в котором саркастически подсмеивалась над сестрицей выдумавшей роман. Воспоминания обеих сестер были последний раз напечатаны в 20-годах в издательстве Академии наук (они у нас были до войны).

По словам отца, который ее помнил, была она особой неприятной и прадеду с ней было нелегко. «Простраиваться» она все-таки не смогла ему помешать. От этого брака был единственный сын Михаил, родившийся примерно в 1840 году. Е.С. умер где-то в 1865-70 гг. Семидесяти лет он поехал на праздник к соседям, объелся кулебякой и умер от заворота кишек.

О детстве деда я почти ничего не знаю. Он окончил гимназию в Пскове, а после юридический факультет Петербургского университета и почти не служил. После образования при Александре III института мировых судей (выборная должность) он несколько сроков был судьей в своей округе.

В конце 1864 или начале 1865 г. он женился на Александре Борисовне Вревской, дочери Бориса Александровича Вревского и Евпраксии Николаевны Вульф. Их дети: Гавриил, Михаил, Борис и Софья. Михаил умер мальчиком заразившись в бане какой-то инфекционной болезнью.

Дед был высок ростом, с крупными чертами лица и длинной, расчесанной на два клина, бородой. Человек вспыльчивый, по-видимому духовно ленивый, никого по-настоящему не любивший, даже детей, от которых он старался как можно скорее отделаться. О его неуравновешенности можно судить по рассказу отца. В Тягущах у них столовалась учительница с сыном 5-7 лет. Когда, на третье, подали в глиняной миске простоквашу, то ребенок закричал: «А мне? А мне?». М.Е., не долго думая, схватил миску и одел просящему на голову. Конечно, они перестали после этого столоваться, но М.Е этот случай характеризует полностью.

У него и с собственными детьми отношения не сложились. Папа говорил, что у них ничего общего не было, и, начав службу, он приезжал домой очень редко.

После смерти отца М.Е. пробовал заниматься сельским хозяйством в своем имении, но явно не справился, а имение в конце концов оказалось перезаложено. Доходы не давали достаточных средств на жизнь и выплату процентов по ссуде и где-то в конце 70-х начале 80-х гг. он продал имение. После расплаты с долгами осталась некоторая сумма денег, позволившая купить в Боровичах 2-ухэтажный, с угловой башенкой, небольшой дом и прожить до смерти на остатки. Хватало не только на водку, но и на скудное содержание второй семьи. М.Е. женился вторично в Боровичах, на местной мещанке. У него был сын Александр, впоследствии жандармский ротмистр где-то на Кавказе и дочь Ольга.

Свою мать, Александру Борисовну Вревскую, Гавриил Михайлович знал мало. Она разошлась с М.Е. примерно в 1872-73 г. и переехала к своей сестре Софье Борисовне в Голубово, где и прожила до смерти, по-видимому, довольно ранней. Конечно, будучи лишенной семейной жизни, а тем более детей, оставшихся с отцом, она была несчастна и одинока, да еще не будучи хозяйкой в доме. Внутренняя и житейская неустроенность привела к тому, как рассказывал папа, что она довольно часто подходила к буфету и наливала себе рюмочку.

Папа рассказывал, что отец и мать были люди разных характеров и взглядов. Михаил Евграфович, как я уже упоминал, в быту не отличался терпимостью и умением считаться с окружающими. Кроме природных черт - вспыльчивости и в какой-то степени вздорности, по-видимому, сказался тот переходной период в экономике, когда помещикам приходилось перестраиваться от крепостного хозяйства к хозяйству на капиталистической основе.


Вревские - потомки князей Куракиных.

Борис Иванович Куракин, сподвижник Петра I долгое время был послом в Англии, Голландии и Франции, умер во Франции 1728 году. Его сын Александр при Петре II заменил отца во Франции, но вскоре был отозван и стал обер-шталмейстером двора и был членом сената при Анне Иоановне, Анне Леопольдовне и Елизавете Петровне. Первый был хорошим дипломатом и, по-видимому, умел выполнять требования Петра. Сын его больше служил дома, в период смены временщиков остался жив и имел вес в правительстве.

Один из них прижил во Франции двух детей, привез их в Россию и купил им в Прибалтике баронские титулы - Вревские и Сердобины.

Вревские дали и помещиков, и генералов. Один из них в конце XIX века был генерал-губернатором Туркестана. Кроме прочих талантов семейство отличалось и плодовитостью. Один из них - Борис Александрович и оказался моим прадедом по женской линии.

Его жена и моя прабабушка Евпраксия - дочь Прасковьи Александровны Осиповой-Вульф, урожденной Вандомской. Отец ее убежденный крепостник, но человек образованный и деятельный, сумел дать в домашних условиях хорошее воспитание дочери. Она была не зла, но своенравна и держала в руках и мужа, и детей, и крепостных, и хозяйство. Вульф умер в 1813 году. Вторым браком она была за Осиповым, отставным чиновником почтового ведомства, который умер в 1824 году.

У Прасковьи Александровны было пятеро детей от первого брака и двое от второго. Нас могут интересовать четверо старших: Алексей (кончил Дерптский университет) - приятель Пушкина, хотя и моложе;

дочери Анна и Евпраксия (Зизи) и падчерица Александра (Алина) - приятельницы Пушкина.

На отношениях Пушкина с семейством Осиповых остановимся подробнее. Чтобы полностью их понять, надо вспомнить отношения Александра Сергеевича с родителями. Сергей Львович и Надежда Осиповна никогда не отличались теплом и нежностью. Отец был сибарит, склонный к светской жизни, занятый своими довольно неважными денежными делами и сочинением стихов, трусоватый и весьма «правоверный» по отношению к правительству. Мать обладала строптивым и вспыльчивым характером.

Конечно, о духовной близости между ними и А.С., свободолюбивым, темпераментным, вспыльчивым и саркастическим не могло быть и речи.

Впервые А.С. приехал в Михайловское сразу по окончании лицея. В 1818 г. имение перешло к Пушкиным по наследству от умершей матери Н.О.. Вторично поэт приезжал в 1819 году и, наконец, в 1924 уже как ссыльный вольнодумец. В ту пору Сергей Львович уже опасался, как бы близость сына не навлекла подозрения на него самого и как бы обвиненный в вольнодумстве и атеизме поэт не повлиял на брата и сестру.

Обитатели Тригорского по образованию и культурному уровню были выше многих соседних помещиков. В доме собиралась обширная библиотека. Прасковья Александровна успевала не только умело управляться с крепостным хозяйством, но и интересоваться литературой, музыкой, историей. Среди ее родственников были декабристы (братья Муравьевы--Апостолы, Оболенский).

Она придерживалась определенных политических взглядов и отличалась принципиальностью. 21 августа 1831 г., в период Николаевской реакции, она писала Пушкину: «..Мы узнаем, увы, о беспорядках в военных поселениях... Но до тех пор, пока храбрый Николай будет придерживаться военных приемов управления, дела будут идти все хуже и хуже. Должно быть, он читал невнимательно или вовсе не читал «Историю восточной римской империи» - Сеглора и многих других авторов, писавших о причинах падения империй..».

Прежде всего, она видела в А.С. «поэтического орла», но его привязанность к ее семье, легкая ранимость поэта, душевное благородство привели к тому, что в ее отношении, по-видимому, проглядывало и материнское чувство.

Приехав в 1824 г. в Михайловское, Пушкин крупно поссорился с отцом и написал Псковскому губернатору письмо, прося ходатайствовать о замене ссылки на содержание в крепости. {Насколько была противопоказана совместная жизнь с родителями!}. Узнав об этом, Прасковья Александровна пишет Жуковскому:

«Милостивый государь Василий Андреевич. Искреннее участие, которое я с тех пор как себя понимать начала, принимаю в участи Пушкина, пусть оправдывает в сию минуту перед Вами меня, милостивый государь, в том, что, не имея чести быть с Вами знакомой решилась написать эти строки {слог то каков?!}. Из здесь приложенного письма усмотрите Вы, в каком положении находится молодой, пылкий человек, который, кажется, увлеченный сильным воображением, часто к несчастью своему и всех тех, кои берут в нем участие, действует прежде, а обдумывает после. Вследствие некоторых недоразумений или, лучше сказать разных мнений с отцом своим... вот какую просьбу послал Александр нашему Адеркасу....

Я все то сделала, что могла, чтобы предупредить следствие оной, но не знаю, удачно ли: потому что г.Адеркас, хотя человек и добрый, но прежде был полицмейстером....

Не дайте погибнуть сему молодому, но, право, хорошему любимцу муз... Помогите ему... если не угасить вулкан, по крайней мере, направить путь лавы безвредно для него..».

Письмо не требует комментарий. Прасковья Александровна относилась к тем дворянским женщинам, которые еще унаследовали привычки Екатерининской эпохи и были самостоятельны в своих взглядах и высказываниях.

Попутно хочу упомянуть еще одну особу, не имеющую прямого отношения к данной хронике. Под Калугой есть имение Галицыных - Городня. Владела им, во времена Прасковьи Александровны, Наталья Петровна Галицына, прототип «Пиковой дамы». Она была умна, властна и внушала трепет всему Петербургу. Был с ней такой случай. Когда на приеме в Зимнем дворце ей был представлен один из Чернышевых (правая рука Николая при расправе над декабристами - он ради корысти подвел под каторгу своего дальнего родственника З.Г.Чернышева), Наталья Петровна, сама урожденная Чернышева, посмотрела на него как на пустое место и сказала: «Я знаю только одного Чернышева, того, который находится в Сибири».

Вернемся к детям Прасковьи Александровны. Алина и Зизи послужили прототипом образов Татьяны и Ольги в «Евгении Онегине», а обстановка в доме Лариных и люди взяты из жизни окружения Михайловского. Правда Зизи, за которой ухаживал Пушкин, после замужества стала относиться к нему прохладнее - была занята детьми, мужем и имением. Пушкин посвятил ей «Вот, Зина, Вам совет..» и «Если жизнь тебя обманет..».

В V главе «Евгения Онегина» есть строки:

Между жарким и бланманже,

Цимлянское несут уже;

За ним строй рюмок узких, длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных,

Любви приманчивый фиал,

Ты, от кого я пьян бывал!

Анне поэт посвятил строки «Увы! Напрасно деве гордой..». Алексею «Здравствуй, Вульф, приятель мой!..», а Прасковье Александровне «Быть может уж недолго мне..».

Таковы были наши ближайшие родственники по женской линии.


Гавриил Михайлович родился 13 ноября 1865 г. в имении Тягущи. Рос спокойным и тихим мальчиком. Кормила его мать, а не кормилица, как обычно в дворянских семьях, но была и няня. М.Е. почти не занимался детьми и требовал только тишины и дисциплины. Когда подросли и их допустили в столовую, то никакой болтовни или разговоров со старшими не полагалось. В доме продолжали служить бывшие крепостные дворовые, которым по возрасту и отсутствии средств деваться было некуда. Земли им не полагалось, а менять привычную обстановку и идти служить к другому хозяину не было желания.

Вне дома дети были предоставлены сами себе. Парк, двор и близлежащая Шелонь давали простора более чем достаточно. У отца с раннего детства проявился индивидуализм. Он любил играть один, строить запруды, игрушечные мельницы, вырезать из дерева. Борис приходил и ломал, за что бывал бит.

После отъезда Александры Борисовны в Голубово, М.Е. отпускал летом детей к матери под присмотром камердинера Осипа, в какой-то степени и дядьки мальчиков. Для папы эти поездки были лучшим воспоминанием детства. Ехали через Порхов на «долгих», т.е. на своих, а не на почтовых лошадях с ночевками. Владелицей имения была Софья Борисовна Вревская, сестра бабушки - чинная, воспитанная и образованная старая дева. В доме всегда были гости, и никто никого не угнетал своим характером. Отец, до переезда в Брежнево, любил бывать в этом доме.

В 1917 году солдатские шайки бродили по губернии и в один не прекрасный день явились в Голубово. Взяли, что могли унести, хотя там особых ценностей и не могло быть, а дом подожгли. Хорошо еще, что вытащили Софью Борисовну на кресле из дома (несколько лет назад отказали ноги). Первое время ее приютили крестьяне. Позднее Корсаковы ее увезли с собой в Эстонию, где она и умерла.

Папа получил домашнее образование. Семнадцати лет он поступил на службу в 6 гусарский, позднее 18 драгунский Клястицкий полк рядовым, на правах вольноопределяющегося. Его сразу откомандировали в Елисаветградское юнкерское училище. Окончил училище в 1885 году и служил в том же полку до 1889 г. (похоже, полк длительное время стоял в Польше). В 1889 он поступил в Николаевскую академию Генштаба. Окончил курс по I разряду в 1893 г. и назначен на службу в Варшавский военный округ. В 1897 г. Г.М. перевели в Приамурский военный округ уже подполковником. В 1900 году папа был начштаба в отряде Ренненкампфа в Китае.

В мае 1907 года Г.М. был назначен командиром 2-го драгунского Петербургского генерал-фельдмаршала князя Меньшикова полка. Пробыл он в этой должности всего три месяца. Кто-то из высоких военных или придворных чинов позволил себе сделать ему замечание, касающееся лично отца (после парада, принимаемого императором, полковник изволил изрядно выпить). «Ах, мое поведение не нравится! Подаю в отставку!».

Г.М. в первый период службы был награжден орденами Св.Анны 3 ст. с мечами и бантом и Св.Георгия 4 ст.

В сентябре 1914 г. Г.М. вернулся обратно на службу, где пробыл до июля 1917 года, закончив военную карьеру в чине генерал-майора и в должности начштаба 2-го кавалерийского корпуса.


Часть I


Брежнево


После 25 лет военной службы, с переездами от Варшавы до Хабаровска и от Санкт-Петербурга до Одессы, отец мечтал о жизни в своем имении, ближе к земле и природе, что соответствовало его индивидуальности, характеру, стремившемуся к максимально возможной независимости. Природа, хозяйство, книги, живопись могли полностью обеспечить его духовные потребности и уходили вглубь веков - к семейным традициям.

Жизнь в СПб с 1907 по 1910 г, после отставки, в квартире на Фурштадской(р-н Советских улиц), в начале с Марией Александровной, а вскоре и в одиночестве. Поездки летом к родственникам в Голубово и Александрово Псковской губернии к Вревским и в Малинники Тверской губернии к Панафидиным не создавали чувства оседлости и внутреннего удовлетворения, что усугублялось отсутствием семьи.

Женившись в 1910 г, отец решил осуществить свою мечту - вернуться к милой сердцу помещичьей жизни. Денег на приобретение земли не было, несмотря на 250 рублей пенсии в месяц, да еще золотом.

Какие-то деньги возможно и были. Зимой отец работал в Генштабе по составлению истории русско-японской войны. Но для серьезных затрат это были гроши.

Решили с мамой попутешествовать, посмотреть, прицениться. В плодородные, богатые губернии ехать не имело смысла - там и цены высокие и свободные земли отсутствовали. Побывали в Смоленской и Тверской губерниях. Предложения были и очень привлекательные по природным условиям, но требовалась оплата полной стоимости при покупке и надо было иметь не менее 10-20 т.рублей.

Отцу посоветовали проехать в г.Калугу и обратиться в Крестьянский банк. Был еще и Дворянский банк. Опекунский совет был к тому времени упразднен. Управляющий банком предложил съездить в дер.Брежнево, в 15 км от уездного города Белев Тульской губернии, в имение принадлежащее Блохиным.

Слабо всхолмленная равнина, прорезаная широкими долинами рек, речушек, ручьев и оврагами. Редкие колки березового леса и в полутора верстах от Брежнева небольшой сосновый бор - остатки былых лесов.

Сплошные боры начинались за Белевым к Козельску и тянулись до самой Калуги. К счастью они полностью сохранились и в 70-х годах.

В деревне было 40-50 домов, крытых соломой, спускающихся по склону долины, по которой протекал грязный ручей. На северном склоне располагалось имение. Старый дом, непригодный для жилья и окруженный липами и сиренью. Клумба с пионами и анютиными глазками. Аллеи со сливовыми и вишневыми деревьями и яблоневый сад. Внизу пруд с карасями в тине и плакучими ивами на берегу.

Из хозяйственных построек только людская и небольшой скотный двор (см.план). Конечно, в Псковской губернии ландшафты разнообразнее и места роднее, но ... что делать? Папа, вернувшись в Калугу, снял имение с 26 десятинами земли в аренду, с последующим выкупом. Кроме пахотной земли была небольшая березовая роща, начинавшаяся прямо за садом и огородом.

Немедленно был куплен пятистенный готовый сруб, к нему пристроена кухня с комнатой для прислуги, а в конце 1911 г. еще одна комната для мамы и меня (см.план). Старый дом пошел на дрова и на его месте проектировалось строительство нового - в стиле ампир, очень похожего на дом в Тригорском, но каменный и даже с ванной комнатой. Проект составлял папа, но он пропал во время войны.

Где жила мама зимой 1910-11 гг. не знаю, но с весны 11 г поселились в новом доме. Обстановка в комнатах небогатая - по средствам. В столовой дубовый стол, буфет и гнутые венские стулья. В гостиной овальный стол, два дивана и четыре кресла александровского стиля. На столе керосиновая лампа-молния. Ее черный резервуар покоился на трех головах слонов с хоботами. Она путешествовала с нами долго и пропала во время войны 1941-45 гг. В кабинете - диван «самосон», на котором папа спал, письменный стол, кресло со спинкой в виде дуги, с вырезанными по дереву словами «Тише едешь - дальше будешь», книжный шкаф, мольберт.

Начало хозяйству положила покупка коровы и двух лошадей: «вороной» и «серый». Последнему не повезло - году в 14 заболел сапом и был пристрелен, после чего приобрели другую лошадь.

В 15 году, приехав в отпуск, папа привез трофейную дышловую коляску и верховую лошадь - гунтера по кличке «Фиат». Был он капризен и пуглив. Услышав рядом крик гуся, мог резко отпрыгнуть в сторону. Кончил он плохо. После нашего отъезда в 17 году достался какому-то начальнику, который его загнал.

Были, конечно, свиньи, куры и гуси. Какое же Рождество или Пасха без окорока, запеченного в ржаном тесте, и гуся? Для полевых работ нанимали людей. Постоянными были конюх и кухарка Наталья, добродушная полная женщина с хроменькой дочкой лет 12-ти. Почти постоянно приходил брежневский крестьянин Николай Корзинин. Мастер на все руки, но свое хозяйство вел спустя рукава.

Брежневским пейзанам приезд барина не понравился. Думаю, основная причина - желание самим приобрести землю имения. Начались потравы в саду, хотя усадьба сразу была огорожена. Пришлось пару раз загнать скот и отдать только после оплаты мизерного штрафа. Как-то боровок пробрался в сад. Папа выстрелил в него бекасинником (мелкая дробь). И надо же было одной дробинке попасть в позвоночник. Пришлось хозяйке заплатить, а боровка съесть. Потравы прекратились. Сыграли роль не только штрафы, но и генеральский мундир, а также внушение - барин шутить не будет. Никаких эксцессов до осени 17-го года больше не было.

Растениеводство велось по семипольной системе. Сеяли рожь, овес, клевер и что-то еще. Обработка земли была настоящей и во ржи, как помню, кроме редких васильков и ромашек ничего не росло. Мама из них собирала, с добавлением колосьев ржи, любимые мною до сего времени букеты. В 1975 году, через 60 лет, все поля в Калужской и Тульской губерниях были покрыты желтиком(сурепкой), не видно было, что же посеяно и что растет.

В березовой роще в 14 году был выстроен кирпичный завод. Звучит громко, но состоял он всего лишь из ямы для замеса глины, стола для формовки, навеса для сушки кирпича и примитивной, на одну топку, печи для обжига. Работали приезжие - муж с женой. Хорошо обожженный кирпич складывался в запас - на дом, похуже шел на продажу.

Думаю, особого дохода имение не давало. Продукции хватало на питание и, может быть, на оплату приходящих на посевную и уборочную рабочих.

В 1914 году лето было теплое и грибное. Как-то раз папа с мамой пошли в лес за грибами с корзинками. Грибов же оказалось такое множество, что маме пришлось снять нижнюю юбку и вся она была наполнена.

первого августа началась война с Германией. Гавриил Михайлович добровольно пошел на фронт. Его назначили начштаба кав.дивизии. Получал он 1000 руб. в месяц золотом. Продолжалась такая роскошь недолго и скоро перешли на ассигнации. Россия не только по вооружению и резерву боеприпасов, но и в финансовом отношении была не готова к войне, о чем и предупреждал Витте.

Мало выпускали орудий крупного калибра. Снарядов считали достаточно по 500 на пушку, что пришлось изменить в первый же год и довести запас до 3000 на орудие. Рассказывали как анекдот, что когда Николаю демонстрировали скорострельный пулемет, он заявил:

- У нашего солдата есть штык. Им он больше сделает, чем вы со своим пулеметом.

Папа находился в дивизии, входившей в состав армии Ренненкампфа. С ним он служил еще во время «боксерского» восстания в Китае. Наступала армия довольно успешно, в Восточной Пруссии даже захватили Роминтен - охотничью резиденцию Вильгельма. Отец был в ней уже после посещения нашими солдатами. Многое было разбито и разломано. На картинах и портретах людям штыками были выколоты глаза.

Параллельно армии Ренненкампфа наступала армия Самсонова. В 27 или 28 году папин сослуживец - военный топограф, бывший при штабе этой армии, рассказывал. Три корпуса шли уступами на расстоянии 15-20 км друг от друга. Связи между штабом и частями практически не было. Гинденбург снял с западного фронта части, погрузил в поезда и, как только они подъезжали к линии фронта, сразу бросал их в бой, не дожидаясь подхода остальных. Наши командиры корпусов, услышав артиллерийскую стрельбу и не подумали выяснить в чем дело, а продолжали идти своим маршрутом. Разгромив один корпус, немцы переходили к следующему. Штаб армии не только не сумел организовать

отпор наступавшим войскам, но в итоге лишь небольшая группа штабных офицеров во главе с Самсоновым оказалась в лесу без войск. Уяснив себе размер катастрофы Самсонов сказал окружавшим его:

- Господа. Мне надо побыть одному, - и пошел вглубь леса. Через несколько минут раздался выстрел. Он покончил с собой.

Рененнкампф, не ввязываясь в бой, приказал армии отступить. Он не отличался храбростью, что папа отмечал еще в Китае, зато имел склонность к мародерству. Был он жесток с солдатами, участвовал в подавлении революции 1905-06 гг. В 1918 году был расстрелян по приговору рев.трибунала.

Г.М. был невысокого мнения о нашем высшем генералитете. Много выслужившихся по цензу, не готовившихся к войне в новых условиях и весьма не инициативных. Выделял он только Брусилова.

Надо отметить интересную деталь. Когда наши наступали в Пруссии, а потом отступали, то двигались по песку. Естественно, и люди и колеса в нем вязли. Позднее, вновь наступая в тех же местах, двигались уже по гудронированным дорогам. Оказалось, что немцы наступая, сразу приводили основные дороги в проезжее состояние.

Кажется, в начале лета 1915 года папа приехал в отпуск. С собой привез двух солдат: Карасева и Козлова. Такие «командировки» для генералов были еще возможны. Война еще не вошла в свою трагическую стадию.

Солдаты радовались - не надо ходить в атаку или стоять под арт.огнем, жить под открытым небом. Куда приятнее заниматься привычным крестьянским трудом, да еще получать по 30 рублей в месяц.

Отец рассчитался в банке за ранее приобретенную землю и взял еще 26 десятин, прилегавших к нашей земле. На склоне, обращенном к деревне, выше нижнего пруда выкопали второй пруд. Но вода в нем не держалась. Папа не учел гидрогеологических условий и не провел разведку.

Приехав в Брежнево в 1975 году, я увидел сухой котлован, а в нем колодец. Вода стояла на 1.5-2 метра ниже.

Коротко скажу и о себе. Перед моим рождением в 1911 году папа увез маму в Калугу, в родильный дом, существующий и до сего времени. Мама была очень худенькая, с узким тазом, и в течение трех дней она мучилась, но я не появлялся на свет. Врачи решили и кесаревым сечением 5 декабря извлекли меня из утробы страдающей мамы. Весил я 13 фунтов(5.2 кг). Молока у мамы не было, и я с первого дня стал искусственником. Шесть недель потребовалось маме на поправку. Где-то в середине января наняли тройку лошадей, закутали нас с мамой и поехали. Путь в 120 км был неблизкий, но проехали с одной дневкой. Встал вопрос о няне. За полной непригодностью

двух или трех сменили и, наконец, появилась Поля (Пелагея Николаевна Осипова), позднее переделанная в Полину. Дочь крестьянина из деревни Касьяновка, в 4 км от Брежнево, но вышедшего по столыпинской реформе на хутор. У нее были брат и сестра. Осипов - мужик своенравный и жадный заставлял семью работать день и ночь. Выпив, бил и жену и детей. После революции, перед войной, пьяный полез к пчелам, те его так искусали, что он умер. Поля пришла к нам 14-ти лет. Работящая, аккуратная быстро прижилась в доме. Ее отец не хотел лишаться дарового работника и, подвыпив, пришел к нам ее забирать. Вел себя нахально и Г.М., пригрозив ему наганом, выгнал со двора.

Жизнь в Брежнево шла тихо, размеренно - в 9 часов завтрак, в 15 - обед, в 18 - вечерний чай, а в 20 - ужин. Питание незатейливое, из своих продуктов. Покупали в Белеве бакалею, да летом свежее мясо. В свободное от хозяйства время папа рисовал маслом. До войны сохранялась фотография - папа сидит на стуле перед мольбертом, мама стоит сзади облокотившись на стул. В гостиной висели его копии с «Море» Дубовского и летящие Паоло и Франческо да-Римини (автора не помню). Писал воспоминания, дневник. Выписывались книги, газеты и журналы. С тех времен помню «Столица и усадьба»: журнал ставил целью запечатлеть архитектурные памятники в усадьбах и новости столичной жизни. Для чтива получали журнал «Нива».

Гостей почти не принимали. Чаще всего заезжал землемер Зарецкий с толстым красным лицом и фиолетовым носом. Цвета лица запомнил четко.

Как-то стою на крыльце. К калитке подходит человек с тросточкой, весь в коричневом и с золотыми зубами. Оказался Борис Михайлович - папин брат (о нем в воспоминаниях об отце).

Приезжала тетя Соня из СПб. Видимо я был очень мал и ее не помню. Из рассказов старших узнал, что тетя чем-то возмутила племянника. Куда только не ставили и чем не загораживали ее чемоданы, я добирался до них и обливал недозволенной жидкостью. Будучи бездетной, тетя видимо не имела подхода к детям.

Приезжал дядя Санька (Александр Михайлович - сводный брат Г.М.).Перед глазами такая картинка. Я, забравшись с ногами на стул, смотрю на сидящего против меня дядю в жандармской форме и поразившего меня своими усами - пышными и длинными настолько, что были заложены за уши. Перед ним стоял графин и тарелка с каким-то угощением. Второй раз он приезжал с женой и с детьми - девочкой Тамарой и сыном Ростиславом. Мадам высокая, худая, черная и все время говорившая о своем солитере. Дети были намного старше меня и Тамара развлекалась, стараясь отстегать меня крапивой по голым ногам.

Почти каждое лето гостила у нас Шура, дочь Бориса Михайловича. К этому времени он развелся с первой женой и снова женился. Папа взял Шуру под свою опеку и устроил на стипендию Вревских (были такие стипендии многих состоятельных людей) в дворянский Екатерининский институт, рядом с «фонтанным домом» Шереметьевых. Третий дом от Аничкова моста. Этот институт был вторым после самого привилегированного в России. Шура(1901 г рождения) живя у нас, помнится очень живой - бегала, лазила по деревьям. Я для нее интереса не представлял, а посему ее в Брежнево помню весьма смутно.

Один раз ездили в Москву. По пути заехали к купцу Прохорову, жившему в с.Ровно в 7 км от нас, в имении купленном у разорившегося помещика. Занимался он изготовлением и продажей сухофруктов. Магазины держал и в СПб, и в Москве. Там мне продемонстрировали девочку в колыбели. Я посмотрел и изрек:

- Вырасту, на ней женюсь, - было мне тогда года три. Больше впечатлений произвел граммофон, но не музыкой, а картинкой на передней стенке - копией с картины Шишкина. Лунная зимняя ночь и волк на переднем плане.

В Москве останавливались у Римских-Корсаковых. Глава дома врач и, чтобы я не путался под ногами у взрослых, дал мне больших картонных рыб. Их устанавливали на полу и надо было «ловить» на крючок за петельку. Ходили в цирк. Запомнился артист, которого заковывали в цепи, связывали веревкой и закрывали в сундуке. Из него он выходил свободным. Ребенок верит взрослым, и я не сомневался, что его связывали по-настоящему. С детьми такая вера объясняется легко. Хуже с взрослыми, которые верят не так правде, как желаемому.

Впечатление на всю жизнь оставило посещение монастыря «Оптина Пустынь» в 2-км от Козельска. Монастыри играли значительную роль в истории России. Начало, рождение монастырей шло по трем основным линиям. Монастыри, основанные людьми, стремящимися к духовному, нравственному совершенствованию, к уединению от мирской суеты, к строгой ограниченной в быту жизни. Примером могут служить: Соловецкий, Соровский, Оптина Пустынь и другие.

Вторые - монастыри, организованные княжескими и боярскими семьями (Данилов монастырь в Москве) и, третьи, - крестьянские, на вклады зажиточных крестьян, куда они уходили на старости лет, как в дом престарелых, - на покой и замаливание грехов.

Первые два типа росли, в экономическом отношении, на весьма значительные вклады не только деньгами, но и землей с деревнями. Начатая с воцарением Петра секуляризация церковных земель была закончена Екатериной. Они (земли) стали настолько обширны, что изымали значительный доход у государства ( некоторые из них представляли крупнейшие вотчины). Какая-то часть земель оставлялась, по-видимому по количеству могущих ее обрабатывать монахов и монахинь.

Православная церковь была нравственной опорой в жизни нашего народа до самой революции. В политическом отношении ее роль была весьма значительна, в частности, в борьбе за объединение Руси в период удельной раздробленности и татаро-монгольского ига. Из митрополитов того времени надо отметить Петра, перенесшего митрополию в Москву из Киева, бывшего под властью Литвы, мирившего и сдерживавшего самоволие князей.

Алексий, бывший митрополитом с 1354 по 1378 год и наместником при малолетстве Дмитрия Донского. Пожалуй, из религиозных деятелей он был наиболее крупной фигурой, как государственный политический деятель, сыгравший значительную роль в ликвидации, в пределах северо-запада Руси, самостоятельности удельных княжеств и идейной подготовке к Куликовской битве. Если князья затевали борьбу против власти Москвы, то стоило только закрыть церковь для богослужения, как и князья и народ смирялись.

До 1589 г. церковь возглавлял митрополит, т.к. подчинялись Византийскому патриарху. С 1589 до 1703 г. назначался свой патриарх. С 1721 г. Петром I для управления церковью был образован Святейший Синод, возглавляемый обер-прокурором, назначаемым царем, и бывший чисто бюрократической организацией, подчинявшей церковь государству. С 5 ноября 1917 года должность патриарха была восстановлена.

В какой-то момент Горбачев понял значение религии. Мы потеряли веру. Новой веры привить не сумели, и даже та небольшая, что появилась вместе с октябрем, быстро исчезла. Знание и вера неотделимы.

Особый вид монастырских деятелей - старцы. Не занимая никаких высоких должностей в церковной иерархии, они пользовались духовным авторитетом среди всех слоев населения. Таков был в наше время отец Амвросий из Оптиной Пустыни (прообраз отца Зосимы из «Братьев Карамазовых). При мне - отец Анатолий.

Большое монастырское и другое церковное начальство их недолюбливало - ревновало к влиянию на верующих. Многие из них - выходцы из образованного дворянства, разочаровавшись в мирских радостях, уходили в монастырь. Скромность, труд, любовь к человеку вели к росту их авторитета сперва среди братии, а постепенно и за стены монастыря. Надо еще отметить - питались они только для поддержания жизни, да еще четыре поста в году.

Мама очень религиозная, мистически настроенная, узнав о нем (отце Анатолии) после переезда в Брежнево, ездила к нему. В начале одна. Когда в 1915 году папа приехал в отпуск, они решили побывать в Оптиной Пустыни. Мама хотела получить для меня и себя благословение, а за отца помолиться, чтобы остался жив. Маму звала вера в идеалы православия, в возможности церкви в лице отдельных святых, людей помогающих в жизни простым смертным. Папа скептик и его религиозность - дань истории и признание безусловной необходимости религии и церкви, как нравственно сдерживающей направляющей организации, духовной силы и авторитета. В старости он больше стал думать о возможности загробной жизни и иногда задавал мне вопрос:

- Неужели там ничего нет? Может быть, перевоплощение все-таки существует.

Запрягли трофейную, парную, дышловую немецкую коляску. Прихватили дорожных запасов и выехали. За Белевым почти сразу начинался сосновый бор, тянувшийся до Козельска и далее к Калуге. Его я проезжал даже в 1975 году. Дорога местами шла по песку, ноги лошадей и коляска вязли, и мы несколько раз выходили и шли пешком. На зеленой лужайке у ручья остановились покормить лошадей и самим позавтракать.

Козельск, один из древнейших городов Руси, был осажден Батыем в 1239 году и захвачен после трехнедельной осады. Маленький гарнизон в деревянной крепости защищался против армии Батыя, возвращавшегося из неудавшегося похода на Новгород. Городок и в начале века и в наши дни ничем не приметный и весьма захолустный. За городом широкая пойма реки Жиздры заросшая травами. Горизонт на севере закрывался сосновым бором. На его фоне, на высоком берегу белели стены монастыря с башнями по углам, собором и жилыми зданиями.

На пароме переехали реку. Вдоль берега идет короткая дорога и через 10-15 метров в стене ворота и за ними начинается лестница. По ней поднимаешься и сразу попадаешь в собор, стоящий на краю террасы. Смотришь

вверх и собор как бы уходит от тебя в небо.

Разместились в гостинице, расположенной на специальном дворе. На другой день отправились к отцу Анатолию в скит, расположенный метрах в 100 от монастыря среди мачтовых сосен. Скит - это небольшой монастырь кельями для монахов-отшельников, порвавших с миром. В скит никто из мирян не допускался. Исключение было сделано для Л.Н.Толстого, Ф.М.Достоевского и Н.В.Гоголя. Последний даже жил в скиту некоторое время.

Скит был огорожен деревянной стеной. Справа и слева от входных ворот два маленьких флигеля. В левом жил о.Анатолий. На лужайке перед скитом сидело много народу. Большинство - крестьяне. Чистая публика, по выражению того времени допускалась во флигель после доклада послушника. От нее он получал вклады и подчас немалые. Сомневаюсь, что эти деньги доходили до кассы монастыря. При мне он вышел к народу и с каждым говорил, но очередность беседы определял сам, видимо выбирая наиболее нуждающихся в его помощи.

Будучи хорошим психологом, он безошибочно угадывал с каким горем или несчастьем пришел человек. Обладая внутренней силой убеждения и способностью внушения (не гипноз) он успокаивал людей. Лошадь ли пала, погорел ли крестьянин или крестьянка, он говорил послушнику, шедшему за ним, сколько кому дать денег. К нему приезжали и господа за советом. Зная мирскую жизнь, но сам, отрешившись от нее, он своей беседой и советами давал покой и решение вопроса, конечно чисто нравственное, хотя иногда и практическое.

Келья, где он жил - небольшая комната, почти без мебели, кругом иконы и лампады. Небольшого роста, седенький, с внимательными ласковыми глазами. Таким он запомнился. Меня он благословил и дал плитку шоколада. О чем беседовали родители, конечно, не помню. Нашим бы партийным идеологам такой образ жизни и отношение к людям.

Кроме встречи со старцем, отец хотел приобрести двух телок сементалок. Нас провели на скотный двор, окруженный оградой. Кругом чисто подметено, убрано. Выпустили телок. За ними бычка, начавшего рыть копытом землю и басом мычать. Мама тут же перенесла меня на крыльцо и сняла с головы красную шелковую феску - боялась, что бык бросится на нас.

Судя по письмам мамы, я часто бывал в Оптиной Пустыни и даже жил там с Полей, когда мама куда-нибудь уезжала. Но запомнилась только та первая поездка.

Кое-что о нашей жизни могут рассказать выдержки из писем мамы за 1916 год и начало 1917.


Софья Михайловна - Шуре, 26.12.16.

Пишет о Карповых, хороших и добрых людях и, что они взяли бы ее на лето, но у них съезд гостей и ее негде положить. (Весьма странно - у них в имении был большой дом, но жена Бориса Григорьевича <моего дяди> Мария Леонидовна была весьма эгоистичная особа). К себе не приглашает - война. Живет где-то в провинции.


Мария Мартыновна - Шуре, конец августа 16.

Дорогая Шурочка... жаль, что тебе 24 надо быть в институте тогда бы еще несколько дней пробыли в Оптиной. Дядя пишет, что он в сентябре не приедет, а ко 2-му или 3-му октября.... Много хлопот, не знаю, как без дяди справлюсь. Рожь уже обмолотили, завтра кончат овес молотить, потом будут <...> косить и камень на кирпичный завод возить, так что некогда в Белев съездить... Тетя Маруся нас зовет к себе в Выборг. Моя сестра была в Оптиной на 2-ой день моего отъезда и уехала в Москву. Мося<я> все тебя вспоминает... Послала тебе твою бумагу и 15 рублей... Может быть, мы с Мосей 13-го поедем в Оптину...

Целую тебя Мария Ладыженская

19.09.16г

Дорогая Шурочка.

... 12-го поехали с Мосей в Оптину и там пробыли неделю. Вернулись и в тот же день приехал дядя Шура (Ал-р Мих.) с Кавказа. Он ездил в Смоленскую и Рязанскую губернию осматривать, но ничего не понравилось.. 20-го мы с ним поехали в Оптину. Батюшка дяде понравился, и он у него исповедывался и причащался. Батюшка ему обещал подходящее имение... познакомил с племянницей (своей)... живет в Москве... Мося ее так полюбил, что не хотел уезжать... По хозяйству почти все сделано... думаю в октябре в Москву поехать и зубы полечить. Телят с Оптиной уже привезли... в Белеве и Козельске нет ни черного, ни белого хлеба, даже крупу с трудом достаешь.

Твоя тетя Ладыженская.


19.11.1916г.

Дорогая Шурочка.

Дядя к нам приехал 5 октября и пробыл тут три недели. На Рождество собираюсь в Минск ... на несколько дней, дядя тоже туда приедет, хочу там кое-что купить... там дешевле. Мосю с Полей свезу в Оптину к Анне Петровне, и я за них тогда спокойна... была в Оптиной... Тетя Эрна (жена А.М.) писала, что Ростиславу еще хотели вторую операцию... она боялась и написала о.Анатолию, чтобы он помолился за сына... Когда пришло время резать, хирург удивленно сообщил, что нет уже надобности операцию делать... Были гости, мы их угостили сдобными лепешками по твоему рецепту.

Нашего кирпичника Василия забрали на войну, и осталось 70 тыс. недожженного кирпича.

Дядя нам с Мосей прислал из Смоленска шубы, Мосе из беличьего меха, а мне из такого же как мой полушубок.

Целую тебя крепко.

Твоя М.Ладыженская

19.01.17г.

Дорогая Шурочка!

...съездила благополучно в Минск, где пробыла с дядей 4 дня и истратила много денег; дороговизна невероятная. В гостинице за стакан кофе берут 1 рубль, за хлеб и масло отдельно. Обувь и материи тоже страшно дорого... Жиды говорят, что к лету ничего нельзя будет купить. Дяде скоро дадут корпус, может быть он тогда приедет к нам на недельку. Дядя хотел, чтобы я съездила к нему на позицию, но мне было Мосю жаль... Мося с Полей себя отлично чувствовали в Оптиной, каждый день ходили к батюшке и Мося совсем не скучал.

...Дядя не желает, чтобы ты к кому-нибудь ездила на праздники и очень недоволен, что тетя Соня вмешивается не в свое дело... Я бы с удовольствием взяла твою подругу на лето, но ты знаешь, что это лето придется провести во флигеле, потому что не будет ни каменщиков, ни плотников и кто не привык к такой тесноте, тому у нас очень не понравится... Наш Карасев собирается жениться (по-видимому на Поле), сегодня он мне наверное скажет... надо дяде написать, чтобы ему бумагу выслали.

Мося с Полей тебе кланяются. Будь умненькая, слушайся начальства, молись Богу и учись хорошо.

Целую тебя крепко. М.Ладыженская.


В одну из своих поездок, то ли в 15, то ли в 16 году мама заболела тифом. Обрезали ее чудную, чуть ли не до колен косу и она долго пролежала. В связи с ее болезнью хорошо помню, как Поля, кормившая меня гречневой кашей, говорила:

- Мама просит, чтобы ты съел кашу. Съешь за мамино здоровье. Кашу, тем не менее, я не доел и даже взрослым мне думалось, что я маму сильно обидел.

Коротко скажу о себе, о сценках, как по рассказам взрослых, так и по памяти. Соску сосал до трех лет. Папе не понравилось такое пристрастие и в один из отъездов мамы, он соску выкинул. Страшный рев. Тогда был взят ремень и сделано внушение через мягкое место. Соска была забыта. Долго не могли подобрать имя и звали Мося, от слова маленький, малюсенький. В восемь месяцев пригласили священника. Когда он опускал меня в купель, мне вода не понравилась, и я вцепился обеими руками в бороду батюшке.

Игрушек было много, включая железную дорогу, но одному играть, конечно, скучно. Но мама твердо заявляла:

- Ты один не можешь чем-то заняться. Тебе надо чтобы кто-то развлекал.

Ребят в имении не оказалось. Изредка приходила девочка Наташа, дочь сапожника, жившего у ручья рядом с имением. Детей приглашали только

на Рождество.

Дверь в гостиную закрывалась, родители украшали елку, раскладывали под ней подарки, зажигали свечи и открывали дверь. Елка сияла огнями, блестела. Раздавались подарки и мы водили хоровод и что-то со взрослыми пели. Всех ребят угощали. Но в тот памятный вечер один мальчик объелся чего-то и, сидя верхом на деревянной лошади, неожиданно осрамился. Пришлось его удалять.

Весной по логу между садом и рощей с кирпичным заводом довольно бурно тек ручеек. Папа вырезал из доски кораблик, прибил сверху спичечный коробок, раскрасил, и мы пускали его в плавание.

Как-то пришли с мамой на пруд. Женщины из деревни, подняв подолы и держа их ковшом, бродили по воде - ловили карасей. Мама была шокирована таким неприличием и увела меня домой. Было мне тогда 3-4 года.

Году в шестнадцатом Карасев пахал пары. Поля понесла ему завтрак. Мы спустились в лог и в крышку кофейника набрали для него земляники.

Гуляли с папой в саду. Кругом трещали дрозды. Папа был с ружьем и одного убил. Вместо порхающего и болтающего о своих делах дрозда на земле лежал жалкий комочек из перьев. Вот такие мелочи остались в памяти. И о себе последнее. Меня и зимой и весной кутали неимоверно, отчего я часто болел. Несмотря на педагогическое образование у мамы. По-видимому о физическом воспитании и закалке детей им не преподавали. Закалился я после 12 лет, когда перестал носить шарф, чего, впрочем, не делаю и сейчас в 78.

Мистическая психология мамы приводила к галлюцинациям. При мне она неоднократно говорила папе, что ночью кто-то ходил по балкону, царапался по стене, стучал.

- Черти ходили. Надо Батюшку просить помолиться за меня.

Для характера и поведения Марии Мартыновны показательны крайности. Как упоминалось выше, весьма была напугана чертями, до нее добиравшимися и боялась всегда потусторонних представителей зла. В то же время, году в 13 или 14 в кустах нашего сада, объевшись падали, запутался крупный орел. Мама сняла с себя плащ и, несмотря на его сопротивление, закутала и принесла домой. Папа убил его, и чучело находилось в прихожей.

Наступило лето 17-го года. Время было бурное, многие солдаты вернулись с фронта, стало неспокойно. По какому-то хозяйственному вопросу надо было обращаться к местным властям, уже сменившимся. Мама села в коляску и с солдатом на козлах поехала в деревню Касьяново. Со слов папы, удивившегося ее смелости, она вопрос решила, несмотря на наличие какого-то количества крестьян и солдат уже воинственно настроенных.

Ближе к осени папа вернулся с фронта. Служил он начштаба кавалерийского корпуса, где-то в Карпатах. Всю жизнь я считал, что отец приехал в отпуск. Уже после смерти Поли, в оставшихся у нее бумагах, нашел его пенсионные документы. В удостоверении, выданном пенсионным отделом, сказано:

«Состоявший в резерве членов при штабе Киевского военного округа бывший генерал-майор Г.М.Ладыженский 12 апреля 1918 года уволен со службы. Пенсия ему назначена из казны 2444 руб. и из эмеритальной кассы 538 руб. в год... ...удостоверение выдано ввиду неполучения им указа об отставке... 14 августа 1918 года». В следующем документе:

«Народ.Комиссар по военным делам бывший Главный штаб от 31 августа 1918 года. На прошение от 8 июля 1918 года пенсионного отдела уведомляет, что Вам назначена пенсия из Государственного казначейства по 2444 рубля». О деньгах из эмеритальной кассы уже ни слова.

Выходит папа каким-то образом ушел в резерв. Из его рассказов было ясно, что армия развалилась и становится не боеспособной и возможна в ближайшее время революция. Думаю, что он хорошо сделал, что решил не участвовать в надвигавшейся неразберихе и ушел в резерв. После революции корпус оказался в Румынии, отрезанным от Советской России. Под воздействием монархически настроенного офицерства корпус не стал пробиваться на Родину и воевал на стороне белой армии.

Несмотря на свой индивидуализм и аристократизм, благодаря нравственной культуре, папа относился к солдатам справедливо, и они не были на него обозлены, как на многих офицеров. Пусть и незначительным, но подтверждением сказанному является хранящийся у меня складень, подаренный

ему ротой носильщиков.

О Брежнево последнее воспоминание связано с «революционно» настроенными крестьянами. На дворе, у места строительства нового дома, был сложен кирпич. Смотрю в окно - на штабелях и вокруг «православные» ходят, что-то говорят, размахивая руками. Делили кирпич.




Белев.


Делать в Брежнево было нечего и где-то в октябре(до революции), поздно вечером были запряжены лошади, уложено самое ценное и мы выехали в Белев. Несколько ковров, часть книг, в том числе журналы «Столица и усадьба»(память об ушедшем навек), по-видимому какие-то продукты. Мебель, все картины и большая часть библиотеки остались. Сопровождал нас Корзинин. Он часто у нас подрабатывал, а его внук (с которым мы встретились в 1975 году) пас скот. Отец старику отдал лошадь и, видимо, посоветовал взять из оставшихся вещей, что ему пригодится. Поля не захотела возвращаться к крестьянскому труду, да еще при ее отце и решила ехать с нами.

Белев, небольшой провинциальный город средней полосы, ничем особым в истории не отмеченный, но имевший мужской и женский монастыри. Расположен на правом крутом берегу реки Оки. Глубоким оврагом город разделен на две части. В заречье уходит вдаль к горизонту, на север, широкая пойма. К востоку от города пойма переходит и на правый берег. От оврага к центру города был расположен женский монастырь, в котором мы и поместились в двухэтажном кирпичном доме, стоявшем на северо-восточном углу монастыря над оврагом, в комнатах выходящих на Оку.

Глубокой осенью простудился и заболел. Мама тут же дала мне хины, завернутой в папиросную бумагу, - модное тогда лекарство, а для смягчения горечи - ложку малинового варенья с водой. После такого угощения лет сорок не брал в рот малины.

Ближе к весне, поздно вечером, когда я уже был в постели, комната внезапно наполнилась мужчинами в кожаных куртках и шинелях. Папу арестовали и увели. Мы переехали в центр монастыря в небольшой деревянный флигель, в маленькую комнатку с прилегающей кухонькой.

С продуктами становилось туго. Помню, с каким аппетитом я ел суп из кусочков сала, картофеля и лука. Как-то с мамой зашли в магазин. На всех полках стояла одинокая ваза с сухими грушами. На магазине плакат: «Кто не работает, тот не ест». Я спросил: «А как же я? Ведь не работаю!»

Пришлось и пострадать за революцию. Во дворе монастыря, у храма, было кладбище с каменными надгробиями. Около них мы играли с каким-то мальчиком. Он спросил:

- Ты за какой режим?

- Я за новый.

- А я за старый, - ответил он и толкнул меня. Я упал и ударился плечом о надгробие. Рев и домой. Мама подвязала руку, чем-то ее смазав. Так мы «сражались» за революцию.

На Пасху я ходил в гости к монастырскому священнику, жившему с семьей в своем доме у монастыря. Дети - одни девочки.

Весной ходили на свидание с папой. Заключенных выпускали без охраны на лужок перед тюрьмой.

Благодаря комиссару города (фамилия его была Рева) отца скоро выпустили - сажать то было не за что. Разве только за то, что он генерал.

После выхода из тюрьмы папа снял квартиру за оврагом у некоего Селина, владевшего 2-х этажным кирпичным домом и деревянным флигелем. Большой двор и сад, где мы с его детьми играли. Из окна я наблюдал демонстрацию в честь первой годовщины революции. Впереди колонны оркестр - играет марш. За ним комиссар в черной кожаной куртке, верхом. Лошадь, по-видимому, цирковая, шла, танцуя в такт марша. За ним весьма жидкая колонна солдат и трудящихся. Тогда еще не ввели обязательное присутствие трудящихся.

В Белеве я, единственный раз в жизни, видел аварию самолета. Гуляли с папой на лугу у реки. Слышим гул самолета. Оглянулись, – он идет на посадку на высоте 15-20 метров. Вдруг резко клюнул носом, запрокинулся хвостом вверх, врезался в землю и моментально вспыхнул. Потом мы с мамой ходили на кладбище на могилу летчика, над которой был водружен деревянный обелиск с прикрепленным пропеллером.

Осенью опять заболел, лежал в кровати и когда начал выздоравливать занялся вышиванием.

На дворе для детей лежала куча песка. Мне она чем-то не понравилась и я, не долго думая, напрудил на нее. Сей поступок дошел до мамы, устроившей надо мной «суд», с привлечением на него папы. Но он почему-то только посмеялся, чем ее возмутил.

После освобождения в начале июня 1918 года отец решил снова поступить на военную службу, но уже в Красную Армию.

Папа был по убеждениям монархист, но он знал историю и ход ее развития. Революция, произведенная миллионами солдат, желавшими кончить неудачную войну, вылезти из окопов и получить обещанную Лениным землю, - необратима и контрреволюция была обречена. Надо было начинать жизнь сначала. Папа поехал в Москву к С.С.Каменеву, знакомому по старой армии и снова поступил на военную службу. Власть меняется, а Россия остается. После назначения он уехал на Восточный фронт. По дороге в Симбирск(Ульяновск), где размещался штаб Восточного фронта, папа заехал за нами в Белев.




Военные переезды.


Прибыл в теплушке, - товарном вагоне, - «40 человек или восемь лошадей». Вагон был разделен на три отделения дощатыми перегородками. Наше «купе», для его штаба и общая часть. Погрузились и ждали отправки. Когда прицеплялась многострадальная «кукушка», получился сильный толчок, так что со стола слетела банка со сметаной - большая ценность для того времени. Адъютант Обух, бывший корнет или поручик, схватил винтовку, выскочил из вагона и, обещая застрелить машиниста, изъяснялся на русско-татарском наречии.

Лучшая, парадная часть дворянского города располагалась на набережной Волги и называлась Старый Венец. Окна домов смотрели на реку, а за проезжей частью находился знаменитый, по роману Гончарова, обрыв. Говорили, что даже беседка еще была цела. Дома двухэтажные кирпичные и деревянные, принадлежащие в прошлом помещикам и крупным чиновникам.

От Симбирска в памяти ничего не осталось, кроме двух незначительных эпизодов. В доме была ванна с туалетом, где стоял запасной унитаз. Мне взбрела в голову мысль его использовать. Забрался, а он упал и разбился. Результат - небольшая порка.

Наступила Пасха. Папа с мамой отправились в гости. В памяти картинка: красноватый внизу горизонт, над ним чистое вечернее небо, большая площадь, собор. Папа с сослуживцами пили спирт, а для дам где-то раздобыли шампанское. Но мне казалось, что у мужчин был керосин. По-видимому, кто-то произнес это слово.

Вот и все о Симбирске. В начале лета 1919 года штаб инспекции кавалерии Восточного фронта перевели в Арзамас.

Арзамас - уездный город Нижегородской губернии с 30 тыс. жителей к 1917 году. Расположен на берегу реки Теши, правого притока Оки и на пересечении ж. д. путей Москва-Казань и Нижний Новгород-Рузаевка.

Основная часть города располагалась на невысоком плато, остальная часть на надпойменной террасе речки Песчанки, на лугу у которой был выпас ломовых лошадей. За Тешей в километре стояло село Выездное, где по преданию находилось имение знаменитой истязательницы крепостных - Салтыковой (Салтычихи). За свои деяния она много лет просидела в тюрьме, под следствием, а по решению Сената сослана в монастырь, где была посажена в яму и находилась в ней до смерти, но не смирилась и продолжала ругать всех, начиная с властей.

Город ремесленный и торговый. Выделывали кроликов, да и кошек «под котика» и торговали, но не по крупному - основы не было. Дворянская прослойка незначительна и громких фамилий не было. По направлению к Казани находилось имение с конным заводом деда Коли Зверева. Жил город зажиточно. На центральной площади выстроили большой, по местным масштабам, собор, похожий на наш Исаакиевский. Всего же было около 30 церквей. На средства «трудящихся» - хозяев города был проведен водопровод за 30 верст от Святых озер (в 15 км от Софрония, где мы жили). Имелся женский и три мужских монастыря. Один из них расположен на округлом холме покрытом лесом. Церковь умела архитектурно грамотно вписывать религиозные здания, как в черте города, так и на лоне природы. Тот же собор, расположенный у обрыва к Теше, был издалека виден со всех сторон. Главная улица называлась - Сальникова, - какого-то купца.

Все дома, за исключением учреждений, были частные, а посему город имел ухоженный вид и весь был покрыт садами, в основном фруктовыми. С железной дорогой связан такой анекдот. Строители ж. д. запросили у города 10 тыс. рублей, чтобы вокзал дороги Москва-Казань расположить рядом с городом. Но «хузяева» поскупились, и станция оказалась в полутора километрах от города. В мое время ни трамвая, ни автобуса в городе не было, а в 1969 г. автобус на вокзал брался с боя, как на Курской дуге.

Мы поселились у Зверевых, владевших 2-х этажным каменным домом со служебными постройками, флигелем и садом, в котором стояла водонапорная башня над артезианской скважиной. Когда мы жили там, башня уже бездействовала и ребята около нее играли в «штурм крепости». Одни внутри, другие снаружи - атакующие. Все с палками, но, к счастью, дело обходилось без раненых. Ни обстановки, ни обитателей дома не помню, все пришло позднее.

Штаб инспекции был в верхнем городе. Папе повезло на комиссара - интеллигентного человека. Летом Г.М. поехал с инспекцией на Восточный фронт и взял нас собой. Ехали уже в классном вагоне. Все купе были заняты сотрудниками и ординарцами. Путь лежал через Рузаевку на Самару. Кругом военные и соответствующие разговоры о войне с Германией, гражданской. Надо отметить одну черту моего характера, - до какого-то, довольно зрелого возраста, меня больше интересовали разговоры взрослых и даже в молодости я увлекался девушками старше себя. Мне было скучно со сверстниками.

Так вот. Наслушавшись разговоров о войне, я решил тоже воевать. Но какая же война без армии, а на армию нужны деньги. Я пошел к папиным сотрудникам, объяснил им свои намерения и просил помочь деньгами. Какие-то деньги мне давали - цену им я тогда не знал. Мой поход по вагону дошел до папы. Реакция была быстрой. При переезде через Волгу по Сызранскому мосту (позже, взрослым, я всегда им любовался) папин ремень неоднократно соприкоснулся с определенным местом, и я должен был вернуть деньги и извиниться.

Приехали мы на станцию Бузулук (Оренбургская линия ж. д.). Оттуда на коляске выехали за город и наблюдали маневры кавалерийских полков. Вспоминаю часть, скакавшую мимо нас. Все были в штанах ярко малинового цвета. То ли другого сукна не было, то ли из-за его отсутствия использовали залежавшееся обмундирование царской армии. Люди скакали, разворачивались и снова скакали.

На обратном пути заехали в Самару (Куйбышев). Пыльный, разбросанный, хлеботорговый, купеческий город. На центральной площади собор и базар. Базар! О нем память сохранилась до сего дня. По всей ж. д. на пристанционные базары выносили только крутые яйца и белый хлеб - пышный и

очень вкусный. На Самарском базаре - рыба всех сортов, в том числе «залом», о котором теперь не знают, вареная картошка, - остальное не помню. «Залом» и картофель были восхитительны. Мама, человек практичный, запаслась крупчаткой, которой в Арзамасе уже не было. Горько думать, что на все изобилие через два года обрушился смертельный голод.

Нансен, один из первых, начал борьбу за оказание помощи голодающим Поволжья. Американцы первыми образовали общество «Ара» по оказанию помощи голодающим. Но в связи со всей послевоенной неурядицей значительных успехов «Ара» не добилась.

Из Самары на пароходе сплыли вниз до какой-то части, где жена начштаба, бывшего полковника, угощала варениками с вишней.

По возвращении в Арзамас, благодаря настоятельным просьбам мамы, стремившейся к православным святым местам, мы отправились в Соровский монастырь. Сталинизм еще не начал эпоху казарменного социализма, и монастыри в ту пору существовали.

Ехали с удобствами на парной коляске. Расстояние 60 км. В селе Пузо обедали, кормили лошадей. Мои военные наклонности вспыхнули с новой силой. Организовал два отряда мальчишек. Маршировали, вообщем играли с 6-10 летними ребятами. Но по возвращении комиссар закатил папе выговор: «С кем это ваш сын собирается воевать?». А как же? Идет еще гражданская война. Сын генерала - значит собирается воевать за белых. Неумолимая логика. А ведь большинство царских офицеров честно служили советской власти. Интересно другое - кто сообщил? Кучер-солдат или «власти» из Пузо?

Не эта ли поездка командира Красной армии в монастырь, да еще моя игра послужили причиной перевода отца уже 19.08.19 в распоряжение штаба Приволжского военного округа без назначения?

От Арзамаса до Сорова проехали за один день. За несколько километров от монастыря въехали в сосновый бор с высоченными, столетними деревьями. Белые стены монастыря и купола церквей показались из-за деревьев. Лес подходил почти вплотную к обители. Отдельно был расположен двор, где размещались кирпичные гостиницы. Верующих приезжало, а больше приходило, много. В тот приезд ничего не запомнилось. О втором приезде, более богатом впечатлениями, будет сказано ниже.

У Софрония.



В Арзамасских монастырях мама узнала об архимандрите Софронии, из-за болезни ног уехавшем в так называемый Дальний лес, в 30 км к с.з. от города. Там существовали монастырские земли и жили монашки. Наверное мама с кем-то ходила к Софронию, там ей люди и обстановка понравились. Кругом лес, тишина. Ближайшая деревня - Пиявочная в 5 километрах. Софроний, по-видимому, по просьбе мамы, выделил недавно срубленный дом с сенями и кладовой. Дощатой перегородкой он был разделен на две комнаты.

И вот вчетвером: мама, Поля, я и Евдокия Петровна, в прошлом сельская учительница, переехали в Дальний лес, где-то осенью 19 года. Что же нас окружало. Кроме упомянутой Пиявочной в 7 км - Ковокса. Два километра полями. Входишь в лес, пересекаешь узкоколейную лесовозную ж.д., проходишь мимо дома лесничества с прудом около него. Дальше лесок и большая вырубка, потом снова лес. Метрах в 50 от его опушки заболоченная речка Ишлей, со сгнившим мостом. За ним дорога поднимается на взлобок.

Пустынь состояла из трех частей. На первой поляне стояло 4 дома, один из них с большим двором для приезжих и проезжих, где хозяйничала маленькая старушка Татьяна. Слева, метрах в 100, в одной ограде два дома: лесника и монахинь, содержавших 4 или 5 монастырских коров. В другую сторону, метрах в 200, стоял большой рубленый дом. В одной половине небольшая церковь, а во второй жила монахиня и 4 послушницы. Рядом с церковью деревянная колокольня в три яруса. Домик архимандрита изображен на папиной акварели. Там же два новых домика. Чуть впереди была срублена часовня, где похоронили отца Софрония.

О пребывании нашем у Софрония воспоминания отрывочны, поэтому позднее я приведу выдержки из писем мамы Шуре.

В церкви служили священники, по очереди командированные монастырями. По воскресеньям из деревень Никольское и Селема(10 и 12 км) приходили крестьяне на богослужение, больше женщины. В 21 или 22 году, когда и до Нижегородской губернии докатилась Волжская засуха, был организован из деревень крестный ход, чтобы молиться о дожде. Народу пришло для нашей поляны много, наверное, не менее 200-300 человек.

Папа находился в Симбирске и, как рассказывал, излечился от гастрита, ибо кроме «пши» (пшенной крупы) ничего не было. Первый год папа присылал деньги, но по возвращении из армии деньги иссякли и мы находились в весьма плачевном положении. Конечно, сажали картофель и овощи, а один год посеяли просо. Сколько его сажали не знаю, помню только, что серпом обрезал палец на руке.

В самые тяжелые дни помогали крестьяне, приносившие гостинцы - пироги ржаные с картошкой, гречкой, пшеном, молоко, масло. Но было и так, что на завтрак, обед и ужин один вареный картофель. Хорошо если с солью. С ней в те времена было плохо. На соль многое можно было выменять. Летом помогали грибы, ягоды - земляника. И те, и другие росли почти у дома. Чтобы набрать боровиков, дальше 50 метров от дома не ходили. Подальше росли грузди и рыжики. К осени крестьяне приезжали на телегах с бочками и засаливали только эти два вида грибов. Самым тяжелым оказался 21 год. Наверное, в 22 году, через знакомых лесничих и главного лесничего уезда Подсосова, папа получил какую-то топографическую лесоустроительную работу. Помню его возвращение с какими-то продуктами и, главное, бубликами. О белом хлебе мы уже забыли. С каким наслаждением я вонзил зубы в этот бублик.

У какого-то богатого мужика папа обменял все ордена (в них ободки были из золота), кроме ордена Св.Георгия. Самым последним он обменял на продукты наган.

По совету тех же лесничих, в 22 году папа поступил в лесной техникум и в 23 году, экстерном сдав экзамены, начал работать в Пиявочном десятником по лесозаготовкам. Мне пришлось участвовать в учетной топографической съемке астролябией. Тогда этот инструмент применялся еще широко.

Начал папа работать незадолго до смерти мамы, где-то летом. С рабочими управлялся видимо не плохо, но ... он в этой среде, на такой незначительной должности, был чужой да и работу нельзя было назвать интересной.

Наша сожительница по дому Евдокия (Авдотья) Петровна маленькая, некрасивая вся была заполнена религией. Так боялась греха, так хотелось в

рай, что боялась допускать какие-либо мирские мысли. Уже в Арзамасе, зайдя как-то к ней, увидел ее сидящую на кровати, перебирающую четки и непрерывно шепчущую: «Господи помилуй, господи помилуй..».

Читать к этому времени умел и мама засадила Евдокию Петровну за мое обучение. Закон божий, русский язык и арифметика. Учительница она хорошая и у нас дело пошло, - писал грамотно, но с чистописанием не ладилось, что подтвердилось в школе Ленинграда. С арифметикой тоже несложно, - еще в Брежнево по моей просьбе папа научил складывать и вычитать четырехзначные числа.

Ходили в церковь на все службы. Меня приспособили прислуживать священнику - раздувать и подавать кадило. Мама мечтала чтобы я стал священником, - это меня-то, в будущем поклонника женщин и прочих светских развлечений. Но тогда я говорил, что хочу стать митрополитом. На меньшее не соглашался.

Приятель у меня был один - Дренька (Андрей) Кочетов - сын лесника. Зимой дома из стульев делали шалаш, но больше строили шалаши в лесу из жердей и лапника. Было еще одно развлечение. Мимо нас проходили саночники из Павлово с ножами и прочими изделиями из металла для обмена на продукты. Мы их останавливали и требовали пропуск. Многие давали кусок пирога или хлеба и мы «милостиво» их отпускали.

Но было и прямое хулиганство. На папиной акварели зимний вид из нашего дома. Угол заезжей. Около нее лошадь, запряженная в сани. Так мы, два стервеца, подрубили веревки, крепящие оглобли к саням. До сих пор стыдно. Как-то летом загнали Татьяниного петушонка в лес, убили и съели. Самое скверное было то, что его отец (лесник) принял живейшее участие в истреблении петушка и .. ни одного слова в назидание.

Когда летом Дреньки не было, вырубал топором корабли, оснащал мачтами и пускал в заводи на Ишлее.

Строил по папиным чертежам земляные крепости. Войско - первого офицера - папа вырезал из тонкой липы. Солдаты могли быть попроще, они пошли у меня на поток.

Играли с приходящими ребятами в чижика. Зимой в «хоккей» конскими кругляшками.

Бывали в гостях у лесничего Волосатова, а когда он уезжал, папа оставался со мной ночевать. С их дочерью Валей мы играли. Ее любимая игра в маму и папу. Но я еще до этой игры не дорос и не понимал чего она хочет. Другой мой приятель, Васька из Пиявочной, кажется понял.

С ночлегом пригласили после одного случая. Жена осталась одна с дочкой. Ночью сильный стук в наружную дверь в тамбур. Она схватила ружье и выскочила за внутреннюю дверь и на крик из-за двери: «Открывай, а то худо будет..». (С добавлением на русском диалекте) выстрелила через дверь на голос. В него она видимо не попала, но он тут же исчез, после чего папу и начали приглашать с ночевой.

Был и такой случай. Я как-то бродил между заезжей и домиком Софрония. По дороге от церковного дома за лесом идет рослый, с рыжей бородой мужик в цветной рубахе навыпуск. Рука лежит на подвязанном к шее полотенце с пятнами крови.

- Мальчик, как попасть к отцу Софронию, - исповедаться хочу. Лес рубил, да топор сорвался и руку разрубил.

- Вот в этот домик постучите. Послушницы Вера или Маша пустят, наверное.

Отец Софроний его не принял. Видимо по рассказу послушниц понял, что человек, пришедший исповедаться подозрителен. Рыжебородый расспросил, где ближе всего священник и ушел по дороге на Пиявочное.

Прошло два или три дня. Я строил в земле Новогеоргиевскую крепость. Папа что-то копал в огороде. Вдруг из леса высыпали вооруженные люди, перепрыгивали через прясло и окружили папу. Видимо командир, в черной кожанке с маузером на боку начал отца расспрашивать, не скрывается ли здесь бандит или преследуемый. Папа рассказал о моей встрече с неизвестным, раненым человеком и как его не принял Софроний, что к нам он не заходил и ушел в направлении деревни Пиявочное. Пригласил командира выпить чаю (сушеная морковь плюс какие-то листики). За чаем гость рассказал, что в деревне, расположенной в глухом лесу, в 15 км от нас, один из мужиков, бывший солдат, занялся бандитизмом. Грабил и своих, и чужих и навел страх на окрестные деревни. В лесу у него была землянка, где он скрывался после «походов». Послали отряд ЧОНа. Нашли и окружили землянку. На предложение сдаться отказался. Началась перестрелка. Неожиданно он упал и исчез. Обыскали землянку, увешанную коврами с массой награбленных вещей, но самого не нашли. Видимо был подземный лаз. Теперь они его ищут.

В своей деревне он появился зимой. Крестьяне осмелели, схватили и утопили в проруби - окуная, вытаскивая и снова окуная. Самосуд озверевшей толпы недаром называется самосуд.

Был в селе Селема еще один такой деятель - Васька Першин. Обозы крестьян, возвращавшихся с Арзамасского базара он останавливал и отбирал деньги. Намного позднее, когда я работал с заключенными уголовниками, один мне рассказывал, что сидел с Першиным в Горьковской тюрьме, и он был «вор в законе». Таково наследие войн - германской, гражданской, всеобщей разрухи и «уравнительных» тенденций в народе. После всех революций и перестроек уголовный мир расцветает от слабости власти и истребления нравственного сознания теми же властями – «грабь награбленное» - как был провозглашен лозунг после октября 17 года. Думаю, что Ленин не подумал, как этот лозунг воспримут.

От Софрония мы второй раз ездили в Соровскую Пустынь. В деревне Никольское жил крестьянин Ванаев, но звали его просто Ванай. Человек он был весьма медлительный, с ленцой, но верующий. Как его уговорили родители не знаю, но он согласился нас свезти на своей лошади, это км 90, а может и с гаком. На телеге вещи, а все взрослые большей частью шли пешком, иногда приседая на телегу. Ехали в теплую ясную погоду.

Монастырь так же красив и еще больше приезжих: интеллигенции и крестьян. Запомнился мальчик лет 10 с параличом ног. Мама его возила на специальной коляске. Она верила, что Серафим Соровский, по ее молитвам, поможет сыну.

Ходили в его домик, где он жил, уйдя от мирской суеты. Был там колодец с родниковой водой. По легенде - он даже медведя приручил, так же как и Сергий Радонежский.

В монастыре я снова отличился. Гостиничный двор был окружен стеной. Для прохода в храм - калитка, а ворота с противоположной стороны. Вздумалось мне «поиграть» в начальство. Закрыл со стороны двора калитку на засов. Люди подходят - закрыто, стучат.

- Пропуск есть?

- Какой пропуск, открывай немедленно!

Страж я был отменный и не открывал. Обошли кругом, нашли папу. Ну и порка же была военным ремнем, до сих пор помню. Но большее впечатление на меня произвело церковное пение на византийский лад. Хор пел не хуже чем в Мариинке, и впечатление осталось на всю жизнь. Ты отрывался от мирской жизни, возникало какое-то особое чувство своей мелкости и вера в божественную силу и в ее присутствие.

Пробыв в Сорове 2-3 дня мы уехали обратно.

С религией вопрос сложный, но христианство существует 2000 лет и не исчезло, несмотря на все гонения. А другие идеи, не просуществовав и 200 лет меркнут, - оказываются неверными или необоснованными и приносят только вред. Каждому из нас, кто считает себя культурным человеком, надо хотя бы вкратце знать историю основных религий.

Мама уже тогда чувствовала себя неважно и хотела помощи от церкви. Еще в зиму 22 года был у нас священником некий Петр - юродивый. Ходил зимой и летом босиком, был засален, грязен и ленив, да еще курил. И вот он просит маму с Полей сходить в Ковоксу (7 км) ему за папиросами «Трезвон». Мама считала, что раз он юродивый, значит святой и, несмотря на протест папы, пошла в 20 градусный мороз в кожаной куртке и, конечно, простудилась, схватила бронхит, перешедший в скоротечный туберкулез. Папа предложил съездить в Чернуху к районному врачу (впоследствии главврач в Уфе). Добрались. Интеллигентная семья нас приютила у себя на квартире. Фамилии не помню. Он предложил лечь в больницу и подлечиться, но мама категорически отказалась: «Как богом положено, так и будет. Все в его воле».

По вечерам они занимались спиритизмом и как помню - во время сеанса положили в книгу с портретом Екатерины II чистый лист бумаги. Сели за стол, взялись за руки и начали ее вызывать. На другой день обнаружили, что ее портрет отпечатался на вложенном листе. Сам я не видел и рассказываю по разговорам взрослых.

Папа уже работал в Пиявочной, и я часто у него бывал и жил. В деревне было домов 120-150. Жители в основном старообрядцы. За озером, на горе, школа, руководимая хорошим педагогом. Папа с ним поддерживал приятельские отношения - единственный культурный человек в деревне.

Жили у одной вдовы имевшей сына и дочь. Занимали отдельную комнату с выходом на кухню. Живя у отца, мне приходилось готовить. Главное блюдо - картофельное пюре с добавкой в него пережаренных кусочков сала с луком.

Летом, по вечерам, собирались компании молодежи, ходили по улице и пели под гармонь. И вот слышишь, где-то вдали, в конце деревни, раздаются звуки гармони постепенно приближаясь. Или хором поют русские песни. Иногда пели частушки, сочиненные на месте или принесенные извне. Все с большим юмором, иногда и с сарказмом. Зимой молодежь собиралась на посиделки, обычно у малосемейных женщин. Девушки пряли. Ребята играли на гармони. Пели, а зачастую и танцевали.

На масляной неделе ходили ряженые. Как-то услышав шум, смех, крики вышел на улицу. Шла толпа молодежи и несла гроб с лежащим в нем парнем, вокруг сновали ряженые черти и «отпевали» его. Парни хлестали лыковыми кнутиками девчат и мальчишек, - через шубу не больно.

Светила ярко луна. Шествие с шумом вошло в один дом, кажется «покойник» был хозяин. Изба набита молодежью. «Покойник», видимо здорово подвыпивший, решил всех окропить своей личной водичкой и тут же это исполнил. Но, вообще, на посиделках и гуляньях хулиганства не было.

Дружил я с Васей Николаевым, сыном довольно зажиточного крестьянина, имевшего породистую рабочую лошадь. Было у него три дочери. Самая старшая Василиса (Васена) уже невестилась. Она мне очень нравилась, хотя разница была лет в пять. Идет с озера с ведрами на коромысле и так плавно, как балерина - капли не прольет. От мороза вся разрумянилась. Я встретил ее на подъеме с озера, чмокнул в щеку и говорю:

- Вот вырасту, приеду и на тебе женюсь.

Она улыбнулась, фыркнула и пошла дальше. А летом я уже присутствовал на ее свадьбе.

В начале зимы 23-24 года началась сильная метель. У нас в лесу ветки срывало с деревьев, а некоторые деревья падали. В Арзамасе в эту метель

сорвало часть кровли с собора и кое-где с жилых домов. Я решил идти к отцу в Пиявочное. У мамы уже не было сил препираться со мной.

- Иди, раз ты такой упрямый - занесет тебя снегом. - Пока шел лесом и вырубкой ветер дул в спину. Кругом летали оборванные мерзлые сучья. Страха я не испытывал - в этом возрасте мы не думаем об опасности - обычное легкомыслие детства. Из-за него, сколько гибнет ребят.

Вышел из леса. Ветер порывистый, со снежной крупой, подгонял вперед. Метров за 300-400 дорога под прямым углом сворачивала к деревне. Меня с дороги начало сносить в поле. Я стал на четвереньки и только таким способом добрался до крайних домов. Зашел в контору. Папа весьма удивленно

взглянул и спросил:

- Ты зачем пришел в такую погоду?

- К тебе пришел, - еле промолвил замерзшими губами.

- Иди на квартиру.

Рабочие, присутствовавшие при этой сцене, только ухмылялись.

Мама с осени 23 года почти не вставала и медленно таяла. Иногда я сидел около нее. Разговаривали мало, она слишком была слаба. Было мне тогда 11 лет и я не сознавал всей трагедии положения. То ли возрастное, то ли в характере непонимание наступающего конца и предстоящего ухода мамы в другой мир. 23 или 24 января я попросился к папе. Она не возражала, только перекрестила меня и поцеловала в лоб. Она прощалась. На рассвете к нам пришел мужчина и сообщил, что мама ночью скончалась. Видимо она чувствовала приход смерти и отпустила меня, чтобы я не присутствовал при ее кончине. Ей было всего 40 лет.

Папа быстро организовал лошадь (еще не объезжаный 2-ухлеток) в санках и мы оказались около мамы. Поля и монашки ее омыли и одели. Привезли гроб. Папа обратился к отцу Петру (юродивому) о заупокойной службе.

- Дашь десять рублей - отпою! - У папы была дубовая суковатая палка, он ее поднял и сказал.

- Это еще что? Я вот этой палкой отколочу - будешь знать с кем разговариваешь.

Маму любили и уважали знавшие и слышавшие о ней и на похороны пришли из Никольского и Селемы. После похорон мы с папой ушли в Пиявочное, а Поля осталась караулить вещи, да и где бы мы жили в деревне.

Отца Софрония похоронили в часовенке за год до смерти мамы. Ему было под 90 лет. Приехали из Арзамаса: епископ, священники и очень много народа, начиная с Арзамаса и из деревень. Он пользовался у людей авторитетом за доброту, не стяжательность и веру в правду и чистоту. К умудренному нравственной жизнью приходили за советом, за благословением.

Послушницы, ухаживавшие за ним (у него были парализованы ноги) пускали к нему не всякого.

Позднее Поля писала из Селемы, что наши «рьяные» атеисты разрушили часовню. Куда дели гроб не знаю.

Я же осрамился. На поминках, где было множество разных каш, я объелся, а потом катался на лугу около дома от болей в желудке. До чего доводит жадность. Конечно недоедание тоже сказалось.

Из посещавших нашу пустынь людей запомнилась девушка лет 18 – Лена Стригулина из купеческой семьи. Подруга Шуры, она мне, 10-летнему мальчишке рассказала «Рыбак и его душа» Оскара Уайльда. Он произвел на меня глубокое впечатление, дал понятие о настоящей любви морской царевны и рыбака. В нем говорится о трагедии человека лишенного души, т.е. нравственного критерия - отличия добра и зла. Чтобы быть с ней он должен был душу изгнать.

Рыбак становится преступником, но рано или поздно он разрешает душе вернуться, а так как наличие души не позволяет быть вместе с царевной-русалкой, а любовь не заснет, - они оба умирают. Их хоронят на пустыре современные «догматики», но на могиле вновь и вновь вырастают цветы.

Рассказ запечатлелся на всю жизнь. После него я как-то внутренне повзрослел и появились проблески мысли не только о еде и развлечениях.

Лена окончила Университет и стала энтомологом, о чем я узнал случайно от вагонной попутчицы. В 1969 году заехал в Арзамас, а она уехала к сыновьям в Ленинград. Но добрая память о Леночке осталась до сего времени.

Лет до 10 я не выговаривал букву «р». Пришла в Пустынь жена бывшего цензора СПб Лебедева - Александра Арсеньевна. Она твердо занялась мной и на слове «во-р-р-р-она» научила произносить «р».

Как жила деревня в те далекие дни? Папа не говорил, а я не наблюдал новой, советской власти. Она была, но так как уездная власть еще не получила указания о коллективизации, то деревня жила по старым заветам и привычкам, залечивая раны нанесенные германской и гражданской войнами. Да и местность была глухая, вдали от больших центров. Оставшиеся в живых мужчины и женщины пахали, сеяли и убирали урожай.

Когда состоялась свадьба моей пассии Васены столы ломились от разнообразных блюд. Холодец, мясо, всевозможные пироги с гречей, пшеном и прочие деревенские блюда. Не говоря о браге и самогонке. Конечно, я не сидел за столом, но и нам с Васей наверно что-то перепадало. Почти у всех была одна или две коровы и обязательно лошадь. Лавка местного «купца» торговала, но не густо. Керосина было мало, в некоторых домах зимой освещались лучиной. Мы в Пустыне зимой почти всегда жгли лучину.

Наряды были у большинства, но из запасов довоенных лет, хотя ситец и еще какие-то ткани в лавочке продавались. Я уже не говорю о кустарных изделиях для сельского хозяйства и домашнего обихода. В деревнях и селах работали одна или две кузницы. В Арзамасе на конском базаре вдоль реки Теши их стояло не менее десятка.

Кожаная обувь была у всех, но основная масса на работе носила лыковые лапти. И пусть не смеются над этой старинной обувью наши современники. Зимой: шерстяной, толстой вязки длинный носок, сверху навертывалась шерстяная портянка, и все это до колена подвязывалось веревкой. Попробуй зимой на лесозаготовках бродить по снегу в валенках - набьется снег. А в лаптях сухо и тепло - сам носил.

Свои катальщики валенок, - не надо в лавочку ходить. Зачастую белые с рисунком в верхней части голенища. Выделывали кожи, а бродячие ремесленники шили полушубки. Да, натуральное хозяйство, но в значительной степени с разделением труда. Надеяться на зарплату никто не мог - хочешь есть, пить - трудись сам.

Хулиганства, нашего городского типа, не было. Я не говорю о пьяных драках, столь обычных в деревне для выяснения отношений, но только по праздникам - некогда, работать надо. То покос, то жатва.

За Ишлеем, недалеко от Пустыни, вдоль вырубки рос столетний, в основном еловый, лес. Не то в 22, не то в 23 году приехал делец из Арзамаса, поставил локомобиль, пилораму и начал выпускать доски, как для местного населения, так и на вывоз. Я хотел устроиться туда курьером, но что-то не получилось.

Обычно доски в деревне пилили вручную. Двое козел, на них накатываются бревна. Длинная продольная пила. Стоящий наверху поднимает пилу, а нижний с нажимом опускает. При движении пилы вниз и происходит распил. Зубья наклонены так, что при движении вверх они скользят. Работа тяжелая и мало производительная. Так что у «нэпмана» дела пошли.

Школы были почти во всех селах и деревнях, тем более что села и деревни были большие, редко меньше сотни домов. В противоположность Новгородской и Вологодской областям, где населенные пункты меньше и одна школа обслуживала несколько деревень. При оттоке населения после коллективизации в этих областях большинство школ закрыли. Во время командировки на север Нижегородской области в 1978-79 гг. села такие же большие, но заколоченные дома что-то не бросались в глаза.

О врачебной помощи ничего не знал и не слышал. Кроме Чернухинской больницы никого не видел. Наверное, в таких больших селах как Селема и Ковокса были фельдшерские пункты.

Народ жил мирно и спокойно. В Арзамас ездили на лошадях, на базар - продать или купить что-то. Только летом, кажется 22 года, когда началась засуха - отголосок Волжской, люди заволновались и организовали к нам в Пустынь крестный ход. Впереди несли большой деревянный крест, иконы, шли священники и масса крестьян. То ли от хода, то ли от природы дождь выпал.






Арзамас.


После смерти мамы, папа посчитал пребывание в глуши не перспективным и решил перебраться в Арзамас.

От Пиявочной до разъезда Слезавка шли пешком. Папа широким шагом, при своем 185 см росте, не снижая темпа, уходил вперед, а мне, тогда совсем небольшого роста, приходилось догонять бегом.

В Арзамасе мы поселились в доме бывшего купца Сурина на Песочной улице, в нижней части города недалеко от луга, где протекала Песчанка, впадавшая в Тешу. Дом кирпичный, двухэтажный с большим двором, каменным складом и деревянным сараем. Двор забором отделялся от огорода, выходившего тыловой частью к лугу. Рядом стоял дом мещан Салтаневых. Один из сыновей, постарше меня, дорос до секретаря ЦК ВЛКСМ, а в свое время был расстрелян.

Лицевую сторону дома - две комнаты занимали: Ольга Васильевна Хотяинцева, наша Шура (дочь папиного брата Бориса) и племянник Ольги Васильевны - химик и бывший офицер царской армии Андрей Николаевич Зверев. Мы занимали маленькую комнату, выходившую окнами в садик с цветами.

Арзамас 24-26 гг. стал смесью французского с нижегородским. Аборигены: ремесленники, монахи и монашки, нэпманы, как из старого купечества, так и новоявленные, бывшие помещики, выселенные из своих имений, семьи офицеров, погибших в войне 14 года или служивших в Красной Армии и нахлынувшие из СПб в глушь провинции семьи бывших.

Привожу примеры. Женская половина семьи, кажется сенатора, Нейдгард с замужней дочкой-княгиней Ухтомской и сыном Алешей и еще двумя незамужними дочерьми. Мать чопорная, как будто только вчера прибывшая проветриться из Петербургских салонов вся в прошлом. Что не принявшая революцию - понятно, но недопонимавшая окружающее время и обстановку и все ее поведение было таким, как будто ничего не случилось. Может быть, сохранились какие-то драгоценности, но в основном кормила семью старшая дочь, где-то преподавая языки. Алеша накрепко привязан к дому и без надзора никуда не выходил. Одетые по столичной моде прошлого, они выделялись на улице своей отчужденностью. После нашего отъезда младшая дочь эмигрировала в Париж (тогда еще выпускали) и вышла замуж за богатого француза. Русские женщины всегда ценились в Европе.

Об Алеше слышал где-то в 30 годах, что он приобрел профессию дегустатора вин, потом сел. Грустные и неприспособленные остатки прошлого. Виноваты родители, не привившие любовь к труду и не способные к восприятию действительности.

При нас, пока еще в своем доме, жил высокий худой старик с умным, спокойным взглядом - сенатор Ульянинов Александр Александрович. Денег у него давно уже не было. Часто его видел на базаре в старом пыльнике (тип плаща). Между раздвинутых ног, на земле, лежала пачка газет для продажи на обертку. Прямая, со старинной выправкой фигура и взгляд, устремленный поверх голов. Папа заходил к нему со мной. Мне было скучно от их разговора, но я обнаружил небольшую домашнюю рулетку и занялся ею.

Папа говорил о нем, как о высоко образованном человеке, философски относившемся к своему положению после революции. Мы участвуем в истории, но не властны над ней.

Была еще одна оригинальная фигура - некто Николай Кассель из Нижегородских помещиков. Мальчишкой, живя в имении, он как-то забрался под диван и, когда мать сидела с гостьей, сшил их широкие юбки, а потом выстрелил из пугача. Дамы вскочили в разные стороны, юбки разорвались - скандал. Учился он плохо, а посему был отдан в Нижегородское юнкерское училище, служившее «приютом» для дворянских недорослей. За все его проделки, а их было достаточно, его дядя однажды выгнал из дому с приказом не являться на глаза. Николай был единственным наследником. Он соответственно переоделся, каким-то образом сменил кучера и подал дяде коляску. Тот, не приглядываясь, сел. Приехали куда надо, дядя вышел из экипажа, тогда Николай, сняв шапку, представился: «Вы говорили, что не хотите меня видеть, а сегодня даже вдвоем прокатились». Старик рассвирепел и лишил его наследства. Окончившего не так уж плохо училище, его отправили на Кавказский фронт в войну 14 года.

Будучи среднего телосложения, сильным, он проявил незаурядную храбрость, за что не раз был награжден. Как рассказывал Андрей Зверев, Николай служил в разведке и участвовал в других, не менее опасных операциях. Был в Красной армии в гражданскую, после чего демобилизовался и поселился в Арзамасе. По характеру - профессиональный лентяй, но с золотыми, хотя и барскими руками.

Реставрировал антикварную мебель и с резьбой, и с инкрустацией причем профессионально. Брался только за интересную для себя работу. Он говорил (при мне Звереву): «Я могу прожить на 11 копеек в день: 3 копейки на хлеб, 4 копейки на помидоры и 4 копейки на табак».

В коричневом, английского покроя френче, галифе и ботинках с крагами, помахивая стеком, он шагал легко при офицерской выправке весь собранный и в то же время беззаботно фланирующий.

В пойменной долине Теши, против города, существовал частный кожевенный завод. Хозяин, из бывших купцов или промышленников, имел жену, черноволосую и черноокую, полную купеческую красавицу. Я ее видел. Как рассказывал А.Зверев (Кассель его двоюродный брат) муж и он путали чьи же у нее дети - того или другого.

Позднее Андрей мне рассказывал о его переселении в Нижний Новгород, где он на каком-то изобретении для слепых заработал 7 тыс.рублей и, пока их не прожил, не работал. О дальнейшей его судьбе не знаю.

Не менее интересен был Андрей Николаевич Зверев, муж Шуры. О его отце помощнике министра написано ранее. С простым, чуть курносым лицом и короткими усиками, небольшого роста с подчеркнуто военной кавалерийской походкой и выправкой. Перед войной окончил химический факультет СПб университета. В начале германской войны поступил в юнкерское училище. По его окончании, внеся вступительный взнос в 300 рублей, вступил в гвардейский сводный казачий полк хорунжим (младший офицерский чин в казачьих войсках). Прошел всю войну, попал в Красную армию и, демобилизовавшись после окончания гражданской войны, приехал в Арзамас, где жила его тетка по матери О.В.Хотяинцева.

Мать его оставалась жить с дочерьми в СПб на Мойке. Любовь Николаевна (его сестра) была искусствоведом по прикладному искусству и работала в Мухинском училище (музей Штиглица). Маленькая, некрасивая и старая дева, но очень умная, с неженским характером.

Андрей знал историю в «анекдотах», которыми любил угощать собеседников. Рассказчик был интересный. Мне запомнилось три его рассказа.

Со своим взводом отступал из Галиции, когда немцы приостановили наше наступление на Австрию и начали выталкивать обратно. Его взвод оказался замыкающим. Перед каким-то заштатным городком оставил казаков на окраине, а сам с горнистом подъехал к городской думе. Шло заседание. Четким шагом вошел в зал и объявил, чтобы через час представили корм для лошадей и питание казакам. Думцы, из коих многие с курчавыми бородами наподобие ассирийских, отказали: «У нас самих ничего нет». Подоплека простая - русские отступают и нечего с ними церемониться, тем более что их всего двое. Он командует горнисту: «Труби сбор!». Думцы сразу обещали все сделать и стали разбегаться. Андрей вышел на улицу и идет себе спокойно. Навстречу бородатый здоровенный детина и не уступает дорогу - это был вызов. Не долго думая, выхватывает саблю и разрубает нахала наискосок. Жестоко? Да! Но в таких случаях теряться нельзя. Через час все было доставлено. Поели, попили и отправились догонять полк.

Рассказ фантастический. Во время наступления на Австрию на ночлег остановились в каком-то богатом доме. Его поместили в комнату с его бульдогом (откуда он взялся у рядового офицера во время войны – немного странно). Ночью собака заворчала, он проснулся. В окно светила луна. Дверь в комнату бесшумно открывается и входит старик в одежде Екатерининских времен, подходит к окну. Постоял немного и удалился. Утром на столе он обнаружил портрет этого призрака в той же одежде, как и ночью. Привидение? Не знаю, передаю, что слышал.

Третья история из времен Александра III - миротворца. Наши среднеазиатские владения, занятые еще ранее Скобелевым, беспокоили басмачи, как с нашей территории, так и из Афганистана и руководимые английскими офицерами. Сам Афганистан был «организован» Великобританией, как буфер между Россией и Индией. Их опасения были обоснованы. Еще Петр I организовал поход на Индию под командованием князя Черкасского. Обстановку в Среднеазиатских краях тогда не знали. Войска дошли до Хивы, эмир пригласил офицерство на обед, где их всех уничтожили, а солдатский лагерь с оставшимися офицерами частью истребили, а остальных продали в рабство. Есть об этом походе роман у Данилевского, к сожалению, до сих пор не перепечатанный. Второй поход, по приказу Павла I, должен был начаться под командованием Платова, но, к его счастью, императора убили, и поход не состоялся.

Генерал Иванов III, командовавший на границе с Афганистаном, узнав о подготовке афганцев английским генералом к налету на нашу территорию, предупредил эту акцию и перешел через границу с казачьими полками. Лагерь афганцев был разгромлен. Английский генерал успел удрать, как Дарий в битвах с Александром Македонским. В палатке генерала был обнаружен походный унитаз. Иванов приказывает офицеру взять казаков, догнать генерала и вручить ему сей предмет под расписку. Догнали. Офицер на чистом английском языке объясняет генералу, что от него требуется. Кругом бородатые казаки. Куда денешься? Расписку офицеру вручил, а сам был отпущен.

Англия возмутилась и дала указание своему послу в СПб предъявить протест России за военные действия в дружественной Англии стране. Александр III ловил в это время рыбу в Финляндии (она до 18 года входила в состав империи). О прибывшем доложили императору. Он ответил: «Когда русский император ловит рыбу, Англия может подождать». Но тут же приказал отдать своим и иностранным корреспондентам расписку генерала. Она была перепечатана во многих газетах. Англия замолчала, а генерала, естественно, уволили.

За подлинность слов Александра не ручаюсь, надо проверить этот факт у стариков.

Рассказчик Андрей был занимательный и интересный. Убежденный монархист. Философски не относился к истории, переживал потерю имения и положения. В нашей обычной жизни - добрый и работящий, с золотыми руками. Химия в Арзамасе в те времена была не нужна. Андрей в кладовке дома Касселя организовал слесарную мастерскую. Главное занятие кроме примусов и прочих хозяйственных мелочей - ремонт оружия. Получив в руки стволы от ружья, он мог восстановить его полностью. Работая в своей слесарной мастерской, Андрей и меня приучал к труду. Слесаря из меня за всю жизнь не получилось, но подсобные работы я выполнял. Мыл в керосине части ремонтируемых деталей, где надо чистил шкуркой. Бездельничать Андрей мне не давал. Но заказов было мало.

Тогда он начал строить ялики, чтобы на Теше сдавать лодки в прокат. Если теперь везде лодочные станции, то арзамасцы в то время его коммерцию не поддержали. Он начал ухаживать за Шурой, хотя был старше ее на 14 лет.

Шура, отозванная папой в период первого приезда в Арзамас, жила с Ольгой Васильевной после отъезда папы на фронт, а нас с мамой и Полей отправили в Пустынь. В Екатерининском институте, где она училась, кроме общеобразовательных предметов учили ведению дома и хозяйства, что требовалось женам дворянства в первую очередь. Работала в учреждениях, в основном делопроизводителем. За ней молодежь нашего круга ухаживала, что видно из писем к ней мамы. Трудолюбивый, воспитанный и умный Андрей был «солидным» женихом, правда, без денег. Вместе мы ездили к маме на могилу в Пустынь. Где Андрей мне говорил: «У нас еще 11 секретов, ты пойди погуляй», - и они оставались на верхней площадке колокольни.

Возвращаясь в Арзамас, на узкоколейке обнаружили ремонтную тележку. Усадили Шуру и на подъем толкали, а на уклонах и сами присаживались.

Так и доехали до станции Мухтолово, оттуда на поезде.

В 25 году состоялась свадьба. Венчали в храме Зосимы и Савватия. Служба была торжественная. Много знакомых и любопытных полная церковь. Я держал образ, которым их благословили. По окончании богослужения, при выходе из храма, произошла давка - толпа бросилась за ними к дверям. Папа встал, раскинул руки и не пускал людей, пока Шура и Андрей не сели на извозчика, а я их догонял с образом под мышкой и кричал: «Погодите!».

Свадебный стол был наполнен домашней стряпней, но без вина - денег-то ни у кого из нас не было.

Еще была семья Лебедевых. Сам - бывший не то старший, не то главный цензор в СПб небольшого роста, с маленькой бородкой добродушный и милый человек. Папа про него говорил: «Николай Владимирович - ходячая энциклопедия и все, никаких своих мыслей он не высказывает, все знания в голове как в библиотеке. Жена - Александра Арсеньевна, будучи его экономкой, женила на себе и была подлинной хозяйкой дома с большой житейской хваткой.

Двое детей. Владимир - высокий с маленьким носиком и ртом, отслужив в армии, и не имея твердой специальности, в компании Арзамасской интеллигенции организовал театр, который их как-то кормил. Так он вышел в профессионалы «не широкого диапазона и не особенно умен, а посему самовлюблен» и, видимо с трудом, стал заслуженным РСФСР и даже главным режиссером драмтеатра во Пскове, потом уехал в Одессу и исчез из поля зрения где-то после войны 41-45 гг.. Жен менял беспрерывно, пока какая-то особа в Одессе не забрала его в руки. Думаю, что актер он был средний.

Младший брат - Николай, лет 15-16, в Арзамасе бездельничал и в свободное от учебы время служил у уездного архиерея иподьяконом (прислуживающий во время богослужения, но без духовного звания). Летом он сопровождал его в поездке по епархии. Отдельная бричка, кормление и мало службы.

Как-то они приезжали к нам в Пустынь. Он уже курил и меня, младше его лет на пять, пробовал приучить, причем махорку. Мне был противен вкус дыма, кружилась голова. Уехав с семьей в Ленинград, поступил в военное училище. Вышел сапером и строителем. Встретились после финской войны, где он был командиром саперной роты. «Три телогрейки истер», - рассказывал он, - «ползая по земле к ДОТам, которые надо было взрывать. На первый заложили 0.5 тонны тола, взорвали - никакого эффекта, второй раз 1.5 тонны - разрушили».

В Отечественную дослужился до полковника, командовал военно-строительной бригадой. Вышел в отставку и жил на квартире тещи – Эйнем (бывшие кондитеры, выпускавшие известные ландрин-леденцы.) Она говаривала: «Теперь не могу понять в чью квартиру зашла - у всех обстановка одинакова». В отставке служил в Глапзапстрое, сначала начальником СМУ (полковнику ниже неудобно). Но гражданка, не воинская часть - с людьми только приказами нельзя, да и в организации работ на гражданке больше сложностей, чем в армии и пришлось переводиться в аппарат ПТО Главка. Раза два у него бывал. Библиотека маленькая, в основном военная, дома больше любил крутить приемник. Пенсия для полковника была в 50 годы 200 рублей, а зарабатывать мог не более той ставки, что была в армии.

Во время войны у Николая был адъютантом Толстиков, - «шинель подавал»- говаривал он. Толстиков ранее окончил Калужский строительный техникум. После демобилизации приехал в Ленинград, где жила и работала не то в горкоме, не то в обкоме его жена, по-видимому, особа пробивная. В начале его устроили старшим инженером в ремонтно-строительное управление коммунхоза. Имея «ручку» наверху быстро пошел в гору. Главный инженер, начальник. Далее перешел в партийный аппарат города. Привыкнув «подавать шинель» и имея «хорошую» подругу жизни, полез в гору. Забравшись на нее, стал секретарем обкома. Позднее чем-то кому-то не понравился или подсидели, и был направлен послом в Китай - для того времени не очень почетная ссылка, да и тяжелая работа при сложных отношениях с КНР.

По возвращении из армии Николай позвонил Толстикову, который пригласил прокатиться с ним на лоно природы. Выехали, выпили, закусили как следует. Прощаясь, Толстиков сказал: «В чем будешь нуждаться - звони». Больше они не виделись. У Лебедевых была прекрасная квартира на Литейном и где-то в 50-х годах им начали под нажимом предлагать обмен квартиры на худшую. Правда она раньше принадлежала теще. Нажим был сильный. И он чуть ли не через министра обороны открутился от местных деятелей.

Жила, пока еще в своем доме, семья помещиков Степановых. Сам, простоватый, добродушный, жена (не запомнилась), две дочери и сын Михаил (тоже иподьяконствовал). Дальше вступил в любительскую труппу и так остался провинциальным актером. Многие из дворянской молодежи, не имея возможности поступить в высшие учебные заведения, ушли в актеры. (Как же можно? Только из-под станка! Эта политика и привела к тому, что с дипломами много, а инженеров мало).

Интересна судьба младшей, Ольги. В начале революции она вышла замуж за бывшего офицера некоего Штевен. Прожили чуть меньше года и его забрали в Красную армию. На фронте был убит. Но любовь была настоящей и она больше не вышла замуж, жила в Москве и работала счетоводом или бухгалтером. В 30-х годах я разыскал ее. Она превратилась в суховатую женщину, живущую прошлой любовью.

Несколько слов надо сказать о коренном населении. Жили мы у купца Сурина. Сдавая половину верха, они ютились в двух комнатах и кухне. До революции торговали местными кожами и мехами. Старик был сух и прижимист. Сын - Михаил Михайлович, весь в себе и в характере было что-то плюшкинское. Увидит на дворе гвоздик ржавый или еще что-нибудь и приберет. «Пригодится», - говаривал он. И дело было не в чистоте двора, а в страшной скупости. Жена его тихая, забитая, бездетная даже незаметная.

При нас, объединившись с более энергичным и молодым человеком, решили в каменном складе открыть махорочную фабрику. Оборудования надо немного: движок нефтяной, резательная машина, сита и прочая мелочь. Дело у них пошло.

Недалеко от нас, в деревянном двухэтажном доме с 3-4 окнами на фасаде (основной стиль города) жил торговец мукой. Знал семью хлебопеков и кондитеров - Гениборт (по-видимому, обрусевшие немцы). Все у них было чинно и благопристойно. С их сыном Васей мы одно время приятельствовали, потом ему запретили - слишком моя персона была вольноопределяющаяся.

Дома я был дисциплинирован и вел себя как пай-мальчик. Но в мое поведение и дружбу с теми или иными приятелями папа не вмешивался. Думаю, он понимал, что свою жизнь строить придется среди пролетариата и мне необходимо находить с ними общий язык.

Вася Гениборт стал пианистом, жил в Москве, но заболел и попал в психиатрическую больницу.

Магазины, в своем большинстве, были частные. Государственных и потребкооперации я что-то не помню. Для нас мальчишек наиболее нужным оказался Геннадий Терентьев с его магазином галантереи и всякой пиротехники - ракеты, колеса, хлопушки, лягушки (гармошкой сложенная бумага с порохом и коротким фитилем; после первого хлопка лягушка подпрыгивает и так далее до последней складки). Держал Терентьев единственный в городе кинотеатр «Гете» - мечта всех мальчишек. В нем впервые увидел заграничную ленту о любви. Конечно, впечатление от движущихся действующих лиц было сильным. Больше всего запомнился фильм «Сага о Нибелунгах», кажется в трех сериях. Враждующие, вечно воюющие, колдующие и пр. атрибуты средневекового эпоса.

Для них Андрей Николаевич рисовал декорацию - рекламу у входа, но даже на меня она не произвела впечатления и Геннадий, кажется, ему не заплатил. Рисовал он только за чаем или разговором на любом клочке вроде Пушкинских портретов пером, но, конечно, менее талантливо. Пушкин был не только поэт, но и психолог.

В нижней части города, вдоль Теши, стоял ряд кузниц, обеспечивающих всю округу - оковать колеса, подковать лошадь, изготовить ось для телеги и пр. Зарабатывали они неплохо. Тут же на площади конский базар, где цыгане всучивали наивным людям бракованных лошадей. В надглазные впадины, для старых коней, надували воздух, подпаивали, чтобы резвости прибавить и т.д. Хорошую лошадь распознать надо иметь опыт и знания. Мне приходилось уже взрослым этим заниматься, и я благодарен дяде Андрюше (так я его звал), который много мне передал знаний о лошадях, выездке и пр. Еще бы - коннозаводчик и кавалерист.

С сыном одного из кузнецов, Колей Жаровым, мы подружились и, когда он не помогал отцу в кузнице, ходили вместе. Папа его к нам в дом не разрешал приводить. Чтобы меня вызвать, он шел мимо нашего дома и кричал: «Жучка, Жучка!». Папа посмеивался, а я выходил на зов.

Город жил сытой, спокойной жизнью. Тон задавала старая местная интеллигенция и бывшие «хузяева». Период тихий между революционным террором и террором «дяди Джо».

В школу отдавать меня папа не хотел. Почему, так я у него и не выяснил. Учился дома. Берется геометрия и твердым ногтем отчеркивается от и до. Читай, думай, решай и отвечай. Если не понял, сдвинет брови, но объяснит. Геометрию он знал великолепно. Диктант из классиков. История по Платонову. Географию изучал по романам Жюля Верна, Майн Рида, Буссенара и пр. и папа много рассказывал о своих путешествиях и о других странах, но все это попутно и бессистемно.

Домой я должен был являться к назначенному времени. Читал много и запоем. По воскресеньям днем ходили в церковь женского монастыря на соборной площади. Хоры на правом и левом клиросе (помост перед алтарем) пели замечательно. Впервые любовался красотой женщин из хора. Одна блондинка на левом и на другом брюнетка. Еще мамой мне был сшит стихарь - до колен рубашка с короткими рукавами из голубого атласа обшитого золотым позументом. Папа договорился, и меня приставили прислуживать архиерею во время богослужения. Сперва свечником - со свечой впереди него, потом посошником - стоять у алтарных дверей с посохом и подавать архиерею при его выходе, потом выходить с рапидами - длинный жезл, на конце круг с изображением херувима с крылышками и раз или два иподьяконствовал - помогал облачаться архиерею. Он был стареньким и часто присаживался в алтаре на стульчик, а служки иногда сзади показывали ему рожки.

Папа считал мое присутствие в церкви обязательным, во-первых, в память о маме, а во-вторых, чтобы приучить к религии, как нравственному началу. В результате, взрослым я не верил в боженьку с бородкой, но значение религии для людей я воспринял безоговорочно.

Есть такой праздник - Ивана Купала или Ярилы по старо-славянски. В этот праздник в провинциальных городках принято обливать друг друга. Если барышне нравится молодой человек, то когда он проходит мимо ее окна, запросто выливала на него кувшин с водой, - чистой, конечно.

Рабочие - парни и девушки решили выкупать Михаила - сына хозяина - его не любили за придирки. Схватили за руки, за ноги и окунули в чан с водой для охлаждения двигателя, ясно, что там было полно мазута. Сперва окунули ногами вперед. Показалось мало. Тогда головой вниз на пару секунд. Он был в чистом, хорошем костюме. Я при этом присутствовал, правда, участия не принимал. Надо дальше развлекаться и все парни и девушки решили идти купаться на Тешу. Со смехом и визгом пробежали через огороды и начали перелезать через забор. Я побежал с ними. Перемахиваю и... о ужас! Мимо по дорожке проходит семейство Нейдгарт. Впереди чинно выступает приглаженный Алеша, за ним бабушка под летним зонтиком, одетая во все белое по моде 13-го года и остальные дочери. Видел бы читатель, какими взглядами на меня посмотрели. Сын генерала и в такой компании.

Купались голые без трусов и бюстгальтеров. Одна девушка мне нравилась, и я умудрялся поднимать ее над водой, конечно, не спиной вверх. Она только посмеивалась.

Вечером того же дня мы с Колей запаслись ковшами. Из смотровых колодцев водопровода к колонкам, черпали довольно мутную воду и поливали девиц. Никто не обижался, хотя и ругали за грязную воду. Языческий обычай, сохранившийся с дохристианских времен.

В определенные дни я исповедывался и причащался. Исповедь - покаяние в нарушении нравственных принципов (грехах), действие не простое. Тайна исповеди давала возможность открыто говорить со священником, а перед исповедью осознать свои проступки. Попробуй откровенно поговорить с нашим функционером - все будут знать, не говоря о других органах. В истории было нарушение закона о тайне, но это исключительные случаи.

Дома моей обязанностью, как и в Пустыни, была колка дров и принос воды из колонки. Поля с вещами вскоре появилась, и мы жили в одной комнате. Папа получал всего 8 рублей пенсии, и Поля поступила на работу к тому же Сурину на фабрику.

Все свободное время мы, мальчишки, проводили на реке. Ловили раков сетками на проволочном круглом каркасе. Наживкой служили раскрытые ракушки, сутки пролежавшие на солнце. Ведрами приносили, варили и лузгали как семечки.

Продуктов на базаре много. Масло, что-то 30-40 копеек за фунт (408 г), мясо еще дешевле, яблоки 2-4 копейки фунт. В рыбных магазинах рыбы соленой - судака, леща, сазана, сельди - бери сколько угодно. Но денег у нас было в обрез.

Появился новый товарищ - Ванька Галанов. Чем занимался его отец не знаю, по-видимому, нечист на руку. Сын пошел в отца. Однажды зашли в частный комиссионный магазин. Чего там только не было, все что нужно и не нужно. Увидели заводские лодочные весла. Я рассказал Андрею Николаевичу. «Так это же наши весла, их взяли у нас в сарае». Он пользовался у меня авторитетом, одно время больше чем папа.

Раз его, значит надо принести. Ванька подхватил идею. На окнах была решетка, но тогда, если пролезала моя голова, то и туловище. Я пролез, открыл заднюю дверь. Зашел Ванька. Он взял швейную машинку и банку меда. Я весла и понравившуюся мне никелированную штучку. Потом надо мной дядя Андрей смеялся - оказалась гинекологическим инструментом. Весла Андрей взял и ничего не сказал. Видимо его тоже коснулся лозунг «грабь награбленное».

Решили мы с Галановым обследовать казарму в центре города. Она пустовала. Дверь была открыта, мы зашли, за ручки заложили какую-то железку и пошли по пустым комнатам 3-х этажного здания. Слышим, кто-то еще вошел. Забежали наверху в комнату, а дверь приткнули жердью, кстати, оказавшейся в комнате. Прыгать из окна третьего этажа побоялись. Все кончилось благополучно - человек ушел, и мы стремглав вылетели на улицу.

Наступила зима. Из дощечек сделал санки. От мужского монастыря, стоявшего над нижней, пойменной частью города, шел откос высотой 15-20 метров, в середине терраска метра 3-4, внизу пруд и другой берег, примыкавший к улице. Скатываешься - на конце терраски прыжок и вниз, проскакиваешь пруд и вылетаешь на берег, где поперек выезда ребята ставят

2-3 саней, через которые надо перепрыгнуть с разгона, после чего можно и под лошадь с возом на улице попасть.

От соборной площади шла торговая улица, спускавшаяся вниз, вдоль нее одни магазины, снующие люди и возы. Спуститься вниз, лавируя между возами, считалось у нас большим шиком.

Эти развлечения я одолевал без особого страха, хотя и был трусоват. Еще в Пустыни папа, «на спор» предлагал пройти ночью, зимой по лесу до церкви. Поджилки почему-то тряслись, но я доходил и возвращался, хотя и очень боялся. Чего спрашивается?

В Арзамасе Андрей предложил ночью сходить на бугры, покрытые редким березняком. Они располагались в километре от нашей окраины. Надо было пройти поле, речку Песчанку и далее до бугров и положить спичечную коробку с его запиской. Туда мы добрались, коробку положили и стали возвращаться. И вдруг видим, наперерез нам мчится какая-то фигура - попросту собака. А вдруг бешеная? Мы бросились бежать с быстротой не меньше чем у собаки. Задание выполнили, о собаке промолчали.

Спасибо Нижегородскому губисполкому. Он решил пополнить свой скудный бюджет и вынес постановление: все церковные общины обязаны представить план, фасад и разрез каждой действующей церкви. С соответствующей, по тарифу, оплатой за каждую стандартную гранку чертежей. Вся интеллигенция Арзамаса, имеющая знания и умение в этой области разъехалась по селам и деревням, куда их приглашали. Для папы, с академической школой топографии, черчения и знакомого с архитектурой, стали поступать заказы. Конечно, помогли знакомства, а дальше пошло, поехало. Присылали лошадь с дровнями или кошевкой, и мы ехали в село.

Останавливались у священников или размещались у старост, или в домах наиболее зажиточных. Кормили, а «с морозцу» угощали папу самогоном - гнали его все деревни.

Днем шли на зарисовку и обмеры, в чем мне приходилось непосредственно участвовать. Не лазить же папе в 60 лет по чердакам на крышу, чтобы обмерить и разобраться в конструкции. Выполнял папины задания и отвечал на вопросы.

Происходила данная эпопея в зиму 24-25 гг. Крестьянам церковь была нужна, доказательством чего служит, что никто, насколько я знаю, не отказывался от оплаты за эту работу. Сталинская эпоха разрушения церквей и отлучения народа от духовной жизни, проповедуемой церковью, еще не началась.

Мальчишке в 13 лет поездки стали развлечением и... приучали к делу более интересному, чем колка дров.

Чертежи папа делал художественно. При приемке ни одного замечания, хотя думаю, что при моей «помощи» была и фантазия, но она ликвидировалась папиными знаниями. Конкретно о поездках и людях ничего не запомнил. Осталась только одна картинка.

В морозный, ясный день выходим из вагона на какой-то станции, расположенной на склоне холма. Внизу деревня. Из труб вертикально поднимаются столбики дыма, чуть розоватые от яркого утреннего солнца. Заходим в трактир, где нас угощали вареной колбасой, от которой шел аромат натурального мяса и свежести. Не говорю уж о белом хлебе и крепком чае.

Живя среди крестьян до 14 лет, сохранил о них хорошее воспоминание. Они, конечно, были разные и со знаком плюс, и со знаком минус, но в массе это был работящий и гостеприимный народ. После 30-х годов, а теперь особенно, попробуй попроситься на ночлег в незнакомом месте – не пустят, не говоря уже о еде. А в те времена было много странников, и все находили приют и пищу.

К весне для папы работа закончилась. В один поход ходил со Зверевым, в район, где было их имение. В него, конечно, не заходили. Шли от станции Пьяна на Большое Мурашкино - торговое село. Попутно сняли одну церковь. Вышли на Волгу, доплыли до Нижнего Новгорода, остановились у его знакомых и попали на последнюю Нижегородскую ярмарку, столь образно описанную Гиляровским. Лавки, в главном корпусе за Окой, были открыты, но все выглядело бедно и не произвело впечатления. Куда занимательнее для меня было посещение кино «33 несчастья» с Максом Линдером в главной роли.

На съемке церквей много не заработаешь и снова стал вопрос - что делать? Жил в городе главный лесничий Подсосов - худой, скуповатый старик. Он снял у города участок (когда-то чей-то) с деревьями, небольшой пашней и маленьким домиком. Он предложил папе переехать туда сторожем питомника плодовых деревьев, уже высаженных, но без зарплаты, а с надеждой на доходы от продажи саженцев.

Отдельный домик - это не густо населенный дом Сурина с рабочими и работницами фабрики. Мы переехали весной 25 года. Сразу посадили картофель и еще какие-то овощи. В сад никто не ходил, а его площадь, пожалуй, больше гектара. Завел я щенка-дворняжку «Жучку». Иногда соседи впускали к нам своих коз. Мы с Жучкой их ловили и отдаивали, как могли. Молоко делили с ней пополам. Но был и серьезный случай. Папа шел по саду со своей суковатой палкой, вырезанной из дубового молодняка. В траве лежат два взрослых парня.

- Вы тут зачем?

- Ах ты, генерал-адмирал, - и далее «по-французски» на нижегородском диалекте. - Мы тебе сейчас покажем, - и вскочили на ноги.

Реакция отца была моментальной - палка опустилась на голову одного из вояк. Крик: « Убил! Издевается над людьми!».

Минут через двадцать прискакали несколько верховых милиционеров. Папа им объяснил, что он сторож и рассказал, как себя вели гости. Милиция уехала и к этому вопросу больше не возвращалась.

Еще живя у Суриных, я познакомился с Мишей Петуховым, моим будущим спутником в Ленинград. Его мать где-то подрабатывала, но видно очень мало и по вечерам принимала солдат. Миша, по сути, был беспризорный, но очень честный, хотя и склонный к приключениям. Решили идти в ближайший лес за ягодами. Пошли полями без дорог и троп. Вдруг впереди, метрах в ста раздается грохот и поднимается облачко белого дыма. Второй, третий и т.д.. Сперва мы опешили, но когда поняли, что попали на артиллерийский полигон, испугались и бросились к железной дороге. Добежали, я споткнулся о рельс и ушиб колено, а тут возглас солдата:

- Вы как, черти этакие, сюда попали? Здесь стрельбище! Вон отсюда! - и пошел на нас. Хоть ноге и больно, бросились со всех ног. Место это не забыли и, когда не было охраны, шли дорогами к винтовочному стрельбищу и собирали пули. Свинец выплавляли, а из оболочек выходили прекрасные наконечники для стрел.

В женском монастыре папе отдали одноствольное шомпольное ружье с очень длинным стволом, заряжающееся с дула и к нему остаток пороха и дроби. Папа научил, как с ним обращаться, и началась охота на дроздов и диких голубей. Соседские мальчишки, узнав о ружье, просили: « Дай выстрелить». За каждый выстрел давали мне на два заряда - бизнесмен, да и только. Но папа быстро прекратил эту беспорядочную стрельбу – один выстрел в день.

Как-то чистил шомполом ствол, накрутив тряпку. Она осталась в стволе, и я никак не мог ее достать. Через отверстие стоечки, на которую насаживался капсюль, насыпал порох. Боясь разрыва ствола, забрался под садовый стол, нацелил в кружок на сарае и нажал пусковой крючок. Выстрел, - ничего, конечно, не случилось - ствол был букетный. Накручивалась проволока на болванку и проковывалась. Эти стволы за прочность ценились дороже, чем сверленые. Дробь на 70 шагов пробивала насквозь доску в 2.5 см.

Наступила осень и к началу зимы картошка начала гнить в яме. Меня заставили ее перебрать. Один мешок был доставлен мною на базар и продан.

Папа понял - в Арзамасе делать ему нечего. От питомника дохода не получишь, сын становится хулиганом, да и пора его отдавать в школу. Без знания программы по предметам, домашнее обучение систематических знаний не дает.

Недавно начал читать воспоминания Сахарова. Он тоже до 6-го класса учился дома в Москве. Но, т.к. отец не только преподавал в ВУЗах, но и писал учебники, материальное положение позволяло ему нанимать знакомых преподавателей для сына.

Еще историческая справка. Оба сына Румянцева-Задунайского обучались дома с наемными учителями. Николай - дипломат. Мининдел, председатель Государственного Совета, собрал большую библиотеку из книг и рукописей (Румянцевский музей ныне часть библиотеки Ленина). Сергей - член Российской Академии наук, министр уделов, инициатор указа «о вольных хлебопашцах». Читал в Вологодской библиотеке письма жены (урожденная Прозоровская) к мужу о детях - Николае и Сергее. Л.Н.Толстой тоже имел домашнее образование.

Но в наше время (после 1917 г.) внешкольное образование приносило вред детям - отчуждение от общего коллектива, от людей, с которыми придется жить и работать. Сахаров сам пишет о своей некоммуникабельности, которая ему во многом вредила, тем более что в не учебное время он вращался в узком семейном кругу.

Я очень благодарен отцу за предоставленную мне свободу в общении с «народом». Конечно, это не коллектив, но многое мне дало в понимании современной жизни. После переезда в Ленинград все переменилось.

Но даже если дети учатся в общеобразовательной школе, мы, родители, обязаны давать дополнительный материал, хотя бы подбором книг. Несчастье наше - отсутствие, вернее мизерное количество широко образованных людей. Узкопрофессиональные знания ограничивают кругозор, особенно для руководящего состава. Америка это уже поняла. В Западной Европе с этим благополучнее - старая, отработанная культура воспитания и образования.







Папа списался с Президентом Географического Общества Юлием Михайловичем Шокальским и Михаилом Степановичем Вревским - профессором физической химии при Ленинградском университете и уехал. Я и Поля должны были ожидать денег на дорогу. Весна вступала в свои права.



Путешествие из Арзамаса в Ленинград.


Папу Ю.М.Шокальский вызвал в Ленинград где-то в марте-апреле 1926 года. Мы с Полей остались в питомнике ждать вызова. Все было бы хорошо и, возможно, я дождался вызова и денег на переезд, но ... Как я уже писал, было у меня пистонное ружье. Папа разрешал мне делать только один выстрел в день, а тут коммерция подвернулась.

Баба Поля коммерцию мне испортила, требуя неукоснительно следовать папиному приказу. Мы с ней повздорили, но напрасно. Вот тут пришла в голову идея уехать к папе.

Мишка Петухов тоже загорелся - хотелось и город посмотреть и устроиться учиться или работать. Наторговали мы на базаре 3 рубля и решили, что это порядочный капитал которого достаточно. Чем торговали, не помню, кажется старыми газетами и семенами, которые вряд ли проросли. Поле я сказал, что поеду к Софронию, к маме на могилу. Она догадалась, куда мы едем, но как воспрепятствовать - не могла придумать. Но по доброте душевной напекла нам в дорогу пирожков.

Тронулись мы где-то в начале июня. Пришли на станцию Арзамас I и ждем на перроне пассажирский поезд. Подходит. Оглядываем состав - куда бы нырнуть. Под пассажирскими вагонами подвешивали так называемые собачьи ящики. Сидеть в нем нельзя, а вытянуться, чуть поджав ноги, вполне возможно. Вдоль поезда ходил бригадир (начальник поезда) и подозрительно на нас поглядывал. Поездные бригады тех времен «зайцев» примечали с первого взгляда - много тогда развелось кочующих беспризорников.

На наше счастье, он занялся своими прямыми обязанностями по отправке поезда, и мы забрались в наше «купе» на двоих. Поезд тронулся. Мы приоткрыли дверцу и оглядывали проносившиеся мимо леса и поля с деревнями. Отъехали километров 100. На какой-то остановке, на них мы захлопывали дверцу, вдруг она приподнимается и заглядывает бригадир.

- Вы зачем здесь? Кто вам позволил, - и захлопнул дверцу на наши головы - чуть шишек не получили. Но на станции Черусти он нас высадил. Из 1000 км отъехали около 200. Пришлось садиться на тормозную площадку товарного вагона. Наступила ночь. Хоть и июнь месяц, а прохладновато. Под утро попал мне в глаз уголек из паровозной трубы. Уголек то я вытащил, а глаз ушиблен и болел.

Мы боялись появляться на товарной станции в Москве и, когда за станцией Люберцы поезд на подъеме замедлил ход, спрыгнули и кубарем скатились под откос. В Москву въехали пассажирским поездом, и, кажется по 10 копеек, купили билеты. Прибыли на Казанский вокзал. Колончевская (Комсомольская) площадь поразила непривычным шумом и толкучкой.

Вместо того, чтобы зайти в вокзальный медпункт (в поликлинике нас бы не приняли) я вбил себе в голову, что надо идти к Кремлю, там есть ГУМ и уж в нем то наверняка есть врачи, которые принимают приезжих. Хотя ГУМ и ошеломил суетой, но мы разыскали медпункт. Там осмотрели глаз, сказали что ушиб пройдет, что-то капнули и выпроводили.

ГУМ! У нас разбежались глаза - тут и сосиски, и мороженое, и яблоки и чего, чего только нет. В итоге к вечеру мы добрались до Ленинградского вокзала с 30 или 40 копейками в кармане, а впереди еще 650 км.

Купили билеты до Петровско-Разумовского и без контролеров доехали до Клина. Идем вдоль путей. Стоит товарный состав с прицепленным паровозом. На платформе погружены рамные металлоконструкции. Забрались туда, как в колодец и залегли, но дуло сквозь них изрядно. Добрались до Твери благополучно. Поезд стоит, а вдоль него идет милиционер. Сквозь щели между прокладками увидел бесплатных путешественников и обратился к нам:

- Вылезайте ребята, - и повел в ж. д. отделение милиции. На вопрос куда, откуда, кто такие - пришлось объяснять, что едем из Арзамаса в Ленинград к отцу. Невтерпеж было дожидаться, когда деньги вышлет.

Думаю, мы не выглядели настоящими беспризорниками и по одежде, и по относительной чистоте, и по разговору. Несмотря на предложение одного из милиционеров отправить нас в колонию, на что мы горячо возражали, старший решил нас отпустить и только предупредил: « На товарняк не садитесь, - может крушение быть и вас железом раздавит, да и вагон могут обворовать, а вас прицепить к этому делу». На этом мы и расстались к общему удовольствию.

На станции, на последние копейки, чего-то поели - то ли по пирожку, то ли по булочке. Забрались в полупустой вагон и забились под сиденья. Лежим и ждем, а вдруг контролер придет. Без него мы почти доехали до станции Угловка (откуда отходит ветка на Боровичи), но перед ней нас за ноги вытащили и в Угловке ссадили. Солнечный день, тепло, все кругом зелено, а есть хочется нестерпимо. Я предложил:

- Давай попросим милостыню. Может и дадут?

Угловка - деревня тогда, да и сейчас немного лучше. Подходишь к дому и, если кто-нибудь на дворе, то начинаешь скулить:

- Подайте милостыньки Христа ради... Пробираемся в Ленинград к отцу,

поехали без денег, - где давали, а где и гнали:

- Шляются тут всякие, высматриваете, что украсть. Идите пока целы. В Угловке пассажирских поездов останавливается мало, но ехать надо. Предложил Мише до Окуловки идти пешком, он отказался, а я пошел. По тропинке на обочине насыпи. Зеленый лес, цветы, тишина. Такая прогулка до сего времени осталась в памяти. Нагоняет товарный поезд. Миша на подножке, что-то кричит и машет рукой.

Окуловка. Большой вокзал. Народ. Встречаю Петухова. Наступает вечер. Зашли в ресторан, сели за столик. Рядом двое пьют пиво, нас посылают к буфету принести еще пару, но нам ничего. Безумно хочется спать и есть. Вдруг Миша встает и уходит, я за ним. Он идет по путям к семафору, на огоньки сигнализации.

- Ты куда?

- Там Ленинград.

Еле уговорил вернуться. Подошел поезд. Забрались в вагон и под лавку. Нас разбудили, заставили вылезти.

- Зачем? Куда? - Объяснили. Начальство приказало на следующей остановке выходить и добираться на пригородных поездах.

Соседки по вагону начали рассуждать на тему, как некоторые родители бросают детей. Я возмутился - не мог себе представить, что мой папа меня бросил и что-то возмущенно начал бабам говорить.

Вышли на станции и добрались до Ленинграда на ступеньках пригородного поезда.


Часть II


Первые впечатления.


Санкт-Петербург !! Когда-то блестящий город со своим великолепием истории и культуры. Как же он посерел к девяностым годам физически и духовно. Но нас, провинциалов, даже Ленинград 1926 года поразил.

Встретил нас Александр III, еще возвышавшийся на Знаменской (Восстания) площади, сдерживая твердой рукой коня. Спросили как пройти на Васильевский в Университет. Невский меня поразил своими размерами и транспортом - трамваи, извозчики, гужбаны и редкие машины.

Добрались до химического факультета на территории Университета. Поднялись на четвертый этаж жилой, профессорской части дома. Звоним в квартиру Вревских (Михаил Степанович - троюродный брат папы, внук Евпраксии Николаевны Вульф). Дверь открывается и на нас вопросительно смотрит высокая, восточного типа женщина - Наталья Павловна, - болгарка по происхождению - из беженцев после войны 1877-78 гг.

- Вы к кому ? - Видок у нас был не ахти какой, - грязные и непонятные.

- Мы к Гавриилу Михайловичу...

Она сразу спросила:

- Ты Гавроша? А это кто еще?

Ввела в комнату, где жил папа. Он сидел за столом и работал. Через пенсне посмотрел на меня и удивленно спросил:

- Ты как здесь появился? Я ведь послал Поле деньги на дорогу? Наталья Павловна нас накормила и, в сопровождении Сережи, сына Михаила Степановича отправила в баню.

Михаил в квартире Вревских был явно лишний, а мы были только квартиранты. Он походил несколько дней по городу, но без документов его не брали учиться и он тем же способом уехал обратно.

Семейство Вревских отбыло на дачу в Поповку и мы с папой остались вдвоем. Я готовил, когда папа скажет и играл во дворе с детьми профессуры и служащих, живших в соседнем, отдельном корпусе. Тогда я и познакомился с М.А.Фаворской и Эрной Тайпеле (отец финн). Основным занятием были «казаки и разбойники» - прятались во дворе и подвалах, ну и болтали. Меня все время тянуло посмотреть город и я целые дни бродил, иногда с папой, который рассказывал о городе и о своей жизни в СПб во время учебы в Академии и после отставки в 1906-10 гг.

Недели две жил у Вревских в Поповке на даче, где время проводил со старшим сыном - Борисом. Он был на год старше, но вполне городской житель и смотревший на меня, провинциала, свысока.

Как дачное место Поповка скучновата - ни леса, ни воды. Однажды хозяйка дачи попросила нас свертеть мороженое. В бачок со льдом вставляется второй бачок со сваренным мороженым (сливки с клубникой) и верти себе пока не загустеет. Свертели. Остаток, килограмм с лишним нам отдали. Мы уселись на солнцепеке, на травку, и все мороженое прикончили. Лет тридцать после такой порции мороженого не ел.



У Гартохов.


Папа решил снять квартиру. Сколько же можно стеснять Вревских? Были предложения и хорошие, но дорого. В «Красной Вечерней» газете встретилось объявление на немецком языке. Хозяин Оскар Оскарович Гартох - немец, один из руководителей института экспериментальной медицины занимал квартиру из 6 комнат на 4-ом этаже Съездовской линии в доме N 7. Кухня, туалет, ванна и комната для прислуги размещались в двух уровнях в отдельном корпусе, соединенном стеклянной галереей. Жилые комнаты высотой 4 с лишним метра. Сдавал он зал, площадью 50 квадратных метров с мебелью за 20 рублей.

Жена его Мария Васильевна - англичанка, девичья фамилия Пульман, (из семьи вагоностроителей) была очень доброй и хорошей женщиной, взявшей в какой-то степени надо мною шефство. Водила в театр, подкармливала вкусными вещами (детей у нее не было).

Кончили они оба трагично. У М.В. в 32 году случился заворот кишок. Повезли в Максимилиановскую больницу и, несмотря на связи мужа, спасти ее не удалось. Самого Гартоха арестовали первый раз, кажется, в 34 г. Его сестра Эльза Оскаровна, жившая в Швейцарии, через Ромена Роллана добилась его освобождения. Вторично его взяли в 1937 году и больше он не вернулся. Его, специалиста по микробиологии, занимавшегося чисто научной работой, обвинили в появлении на востоке сибирской язвы. Так и исчезали люди никому не причинившие вреда.

Папа договорился и мы переехали. М.В. очень удивилась, впервые увидев меня, пришедшего босиком - на улице шел дождь. Скоро приехала и Поля, и мы зажили в нормальной квартире.



Школа.


Предстояло поступление в школу. По совету Гартоха, папа решил устроить меня в школу им. Мая, а ныне 217 трудшколу. Еще родители О.О. и ряд других дали Маю деньги на строительство школы. Она славилась не только педагогами, но и оборудованием кабинетов. Так, физический кабинет состоял из трех комнат. Ступенчатая аудитория и в двух - лаборатории.

Я собирался поступить в седьмой класс, в котором учился и Борис. Экзамены по русскому и литературе я сдал. По географии тоже. Преподаватель Николай Сергеевич Кобзев, геолог и, по-видимому офицер (по выправке) в германскую войну, спросил:

- Какие культуры выращивают в южных штатах США ?

Все-таки Майн Рида я читал недаром.

- Хлопок, маис, табак, - и что-то еще добавил.

Завалился я на алгебре. Сказалось преподавание папы, отмечавшего в учебнике ногтем от и до, но... без программы.

Решение педсовета: общее развитие есть, но знаний по математике не хватает - в 6-ой класс. Сдавал я с неким Николаем Гарволи, получившим кличку Гопкинс - по Короленко. На другой день мы сели, как новички, за одну парту и просидели за ней три года.

Школа отличалась значительным количеством детей из интеллигенции. Тем более, что академическая часть Васильевского острова была населена учеными, инженерами и немцами. Впереди нас сидел Игорь Лепешинский - сын основоположника русской геофизики. С ним Лев Эгель (кличка Эзель), по женской линии потомок Дениса Давыдова. Были еще Леша Васильев, сын офицера, погибшего на германском фронте, Тамара Мейстер, дочь известного геолога.

Из преподавателей надо отметить того же Кобзева. Рассказывал интересно и с юмором. Преподаватель русского и литературы Лидия Александровна Михайловская хорошо знала предмет, но на нее давила система.

Пушкин - представитель дворянско-помещичьей литературы. На математика нам явно не повезло. Татьяна Евтихиевна была явно слаба и не умела держать класс в руках. В параллельном классе преподавал математику будущий профессор Умнов. Требовал весьма строго, но математику у него знали.

Любимец класса, как ни странно, преподаватель физкультуры и классный руководитель Ростислав Васильевич Озоль. Подтянутый, требовательный, умел обращаться с детьми. Организовывал междушкольные соревнования, учил и лыжному, и конькобежному спорту. Я к нему относился как и все и вспоминаю с глубоким уважением, но физкультуру и спорт не любил. Физическое развитие получил в тайге.

Директор школы, Вениамин Аполлонович Краснов, из дореволюционных преподавателей с лысиной-тонзурой и эспаньолкой преподавал литературу в старших классах. В меру строг, не любил ябедников.

Историю у нас не преподавали - существовало обществоведение. История: английская промышленная революция, французская буржуазная и Парижская Коммуна. Два слова о Петре I, два о войне 12 года и, конечно, подробно о Разине и Пугачеве. Обширнее о декабристах, народники, Народная Воля и, далее, РСДРП и опять сплошные революции. Вела этот революционный винегрет некая Боголепова - ее не любили. За неумение преподавать и общаться с нами.

Естествознание преподавал некий Паллон, гидролог, специалист по озероведению, позднее работавший в гидрологическом институте на 2-ой линии В.О. Когда, кажется в восьмом классе, дошло дело до геологии, он настолько неинтересно рассказывал, что я впервые, с трудом получил уд (удовлетворительно). Были: неуд, уд и вуд - 3-ех бальная система. Работая, встретил его как-то на Среднем. Услышав от меня о работе в геологии, он был страшно удивлен. Меня до сих пор интересует вопрос - понял ли он, что его уд, в свое время - его вина.

Музыку преподавала неудавшееся колоратурное сопрано. Два года мы разучивали одну и ту же песню о каком-то море и каких-то островах. Ну и еще что-то революционное. Об истории музыки, композиторах, что-то даже не помню, говорила ли она нам.

Программы составляет «начальство» - ничего не попишешь. Многие из нас просто открывали рты и делали вид, что поем. Много позже понял об отсутствии у нее педагогического таланта. Была она несчастна в своей судьбе и деятельности, вдобавок костлява и некрасива – рассчитывать на счастливый брак и детей не приходилось.

В первую же зиму папа устроил меня, через Гартоха, в немецкую семью для изучения языка. Мать - преподавательница и две дочери мои одногодки. Говорили только по-немецки. Изучал грамматику и правописание. Этой зимы мне хватило до конца школы. Научился переводить из любых книг.

В классе я сошелся только с Гарволи и Лепешинским, с родителями которого встречались у Савкевичей. Коля - швед по отцу, родители которого где-то и как-то исчезли. Воспитывался сестрой матери. Деловой и усиленно пробивавший себе карьеру. Был старостой класса, потом секретарем комсомола школы. Кончил Горный институт, где тоже секретарствовал, кажется на факультете. По окончании направили в Донбасс. По неофициальным данным, когда Сталинск, во время войны, захватили немцы, служил у них, а после освобождения был не то посажен, не то расстрелян за помощь в восстановлении шахт.

У Игоря (кличка Лепешка) судьба другая. После окончания школы поступил на геофизический факультет, где отец преподавал, будучи доктором наук. Окончил в 1935 году и по распределению направлен в Баку.

Помню, как за день до отъезда мы зашли в «Золотой Якорь» – был такой маленький ресторанчик на углу 6-ой линии и переулка, сразу за Андреевским рынком. Сидели долго - последняя дружеская беседа. На другой день под дождем провожал Игоря на поезд и мы расстались на целых 40 лет.

Позднее работал в Башкирии, защитил кандидатскую и преподавал в Казани. Оттуда, пенсионером, переехал в Москву, отбив у кого-то жену. Ему повезло - он не жил в Ленинграде. Его отца, мать и брата арестовали. Главу дома расстреляли. Он политикой не занимался, - весь в геофизике и домашнем сексе.

Игорь, молча, возненавидел Сталина и его социализм. К старости стал еще более замкнутым и занялся (для себя) переводами художественной литературы с французского.

Умнее всех нас «чуждых» оказался Эгель. После школы отработал два года рабочим и его приняли в Горный. Работал на Кольском и где-то даже директорствовал. Уже на пенсии служил в каком-то институте СЭВ. Член партии.

Ян Гертаковский, сидевший позади меня, по кличке «роте фане» или «красная фановая», по происхождению поляк, в меру националист. Кончил как и я коллекторские курсы и работал в геологических партиях. Позднее поступил то ли в техникум, то ли в институт в Свердловске и, по слухам, за какие-то высказывания его посадили и он пропал без вести.

В среднем ряду, на 4-ой парте, сидел Леша Васильев (инглишмэн – за манеру держаться) - культурный и начитанный. Мать - преподавательница содержала двух детей. Кончил какой-то институт, но рано умер и, к моему сожалению, я так его и не видел.

Рядом с ним Коля Громов, из инженерной семьи, горбоносый, маленький, но забияка и любитель драться. Для драк исстари место выбрано в подворотне школьного двора. «Дуэлянтов» окружали секунданты и зрители. Но все драки кончались без особой крови.

Как-то и мы с Эгелем повздорили и отправились в подворотню. Оба драться не умели и, по-моему, даже трусили. Как только мы замахали кулаками, Лев повернулся ко мне спиной и начал отмахиваться назад. Дуэль была «судьями» прекращена.

Громов кончил институт Бонч-Бруевича и работал в каком-то институте. Жена ему попалась стерва, из тех, что только и умеют говорить: «Дай, дай, неси, неси». Когда он умер, где-то в середине 80-х годов, кто-то из одноклассников позвонил и спросил когда похороны. Она бросила в трубку: « Что, пьянствовать захотели на дармовщину. Ничего вам не будет». А Коля пил весьма умеренно, а в старости только пригублял.

«Камчатка» была представлена Селезневым, здоровым, нахальным парнем из среды гаванской шпаны. Учился плохо, но был чистый пролетарий. Рядом сидел «Мише-Нама Мише-Моква» (из Гайаваты) добродушный, широкий, коренастый парень из деревни. Он хотел учиться, но подготовка была слабая и соображал очень медленно, но к нему все хорошо относились и кто как мог, помогали.

Из девочек запомнилась Тамара Мейстер. Дочь крупного геолога из Геолкома. С возрастом он ослеп и ему дали стенографистку, которой он диктовал. Тамара красивая девушка, хорошо училась, очень скромная и молчаливая. Как-то пригласила меня, уже в старшем классе, в гости, но мы так и не завязали непринужденного разговора. После школы поступила в Горный, вышла замуж, но очень скоро умерла от туберкулеза.

Рядом сидела Милютина, неулыбчивая, с гордым видом и почти не общавшаяся с одноклассниками.

Еще запомнилась Маруся Григорьева с умным, добрым и лучистым взглядом, тоже рано умершая. С ней сидела Тася Федорова с круглым широкоскулым лицом и вечно улыбающаяся. К старости превратилась в добродушную матрону с детьми и внуками, жила в Москве.

Была еще пара. Нюша Тупицына, из купцов. Пухленькая и уже в следующих классах проявившая стремление к мальчикам. Ей было не до учебы.

И Долина Тихомирова со скуластеньким лицом и низким, широким носиком. Самовлюбленная особа, каковой и осталась к старости - безапелляционность суждений при малой начитанности и недостаточных знаниях. По этим причинам так и не вышедшая замуж и не имевшая детей. Говорили, что дочь профессора.

Мы были в 6б, а в 6а учился сын Ферсмана. Крупный, нескладный, беззащитный. На переменах мальчишки ездили на нем верхом, что и дало ему

кличку «лошадь». С ним училась и Китти Карпова. Худая, косточки и кожа, но с интересным лицом и блестящими способностями. У нее был роман с Гарволи, особенно в 8-ом классе. Стала геологом, защитила докторскую, издержала двух или трех мужей, но, к сожалению, рано умерла.

Отмечу учеников из старшего класса. Два брата Савкевича. Папа работал с их отцом, профессором университета, и мы часто бывали у них в гостях. Старший, Михаил, спокойный, скептический, способный закончил архитектурный факультет и работал в АПУ начальником экспертизы. Раза два мы с ним встречались, даже на «Поплавке», но дружеских отношений не возникло. В начале 80-х его хватил паралич. Младший брат - блестящий математик и шахматист. В перемену с товарищем ходил по залу и без доски на память играли в шахматы. Погиб в финскую войну - утонул в Ладожском озере во время военных действий у каких-то островов.

Ну и Борис Вревский крупный, склонный к полноте. Красивый по настоящему - в Куракинскую породу. Ходил медленно, ставя ступни носками внутрь. Учился, как многие способные, но ленивые люди, плохо - доходило до многих неудов за четверть. Потом, к переводу в следующий класс, подтягивался, благодаря усилиям Натальи Павловны и «перелезал» в следующий класс. Поступил на химический факультет университета. В войну служил во флоте, сначала на Черноморском, потом на Северном. Занимался наукой - опреснением морской воды во время походов в море. Демобилизовавшись, преподавал в Текстильном институте, где барона Вревского приняли в партию и, впоследствии, сделали секретарем парткома. В нашей стране всякие чудеса бывают. В школе, в него была влюблена вся женская половина, но по флегматичности не обращал на девушек внимания. Учился пению у одного артиста Т. Голос сдавленный и даже для домашнего применения певца не вышло.

А вот жена преподавателя облюбовала его и он не знал куда от нее деться, даже радовался вызову на сборы.

После войны встретились с ним в Ленинграде. Мы с женой приехали из Красноярского края в отпуск в 1951 году, перед рождением Никиты. Жил он с женой Софьей (урожденной Ржевской). Рассказал о Ялтинской конференции. На ней он, конечно, не присутствовал, но находился в Севастополе и кое-что происходило на его глазах. Самолеты с гостями садились на аэродроме в Севастополе. В Ялту добирались на автомашинах. На дороге стояли палатки. Можно было зайти, выпить, закусить, полюбоваться видом. Чаще других заглядывал Черчилль и то ради армянского коньяка «три звездочки» - его любимый напиток. После войны каждый год приезжал его представитель, опробовав, принимал 50 ящиков коньяка (только трехзвездочного), опечатывал ящики и Внешторг отправлял в Англию.

Севастополь разрушен, в том числе и дом офицеров. Союзники: англичане и американцы пришли на кораблях. Наметили встречу офицеров трех держав. А где? Мигом на самолетах прибыли рабочие с материалами и восстановили сталинскими темпами дом офицеров. Все крымское НКВД было заменено московским. Привезли московских див. Гости удивлялись.

« На улицах видели женщин в рабочей одежде, в известке, а на приеме -

дамы с прическами и маникюром». Им в ответ: «Свойство советских женщин, они после работы преображаются». Моряков предупредили: « Не напивайтесь, вы все отвечаете за порядок». Американцы по «простоте душевной» бросали в залах окурки на пол. Тут же наши офицеры делали вежливое замечание: «У нас не положено, смотрите везде пепельницы». Наших, приглашенных на встречу сильно «драили» и среди них ничего не произошло. Но союзники перепили и началась потасовка с выкидыванием из окон.


Вревские.


Теперь пора поговорить и о родне нашего клана - потомках Евпраксии Николаевны. Михаил Степанович Вревский, ее внук, худощавый, деловитый, профессор химического факультета ЛГУ - один из основоположников физической химии в России. Весь в науке и, если не на кафедре, то работал в кабинете. Когда кто-либо из семьи заходил к нему, он взглянет так, что сразу чувствуешь - ты лишний в этой комнате. Детьми почти не занимался.

Во время отпуска, на даче, он как-то менялся, становился общительным и добродушным членом общества, даже играл с нами в городки и очень хорошо. Иногда брал с собой в напарники слабейшего игрока, например, меня. Умер он от рака в начале 30-х годов. Рак, по-видимому, привнесен детьми Куракина от внебрачных потомков во Франции.

Наталья Павловна, во время войны с Турцией за освобождение Болгарии, осталась сиротой и ребенком была вывезена в Россию. Жила и воспитывалась в семье Ржевских (весьма древний род). Окончила Бестужевские курсы, дававшие высшее образование. Училась на химическом отделении. Не знаю, как до войны 1914 года, но после революции работала у академика Ферсмана - по ее рассказам человека не очень благодушного характера. Н.П. обладала незаурядной памятью и своенравным настойчивым характером, но в то же время была отзывчивой и доброй. Сперва вышла замуж за Рихтера, будущего академика и имела от него двух дочерей...

Развелась с ним и вышла замуж за Михаила Степановича, от которого родила Бориса и Сергея. Последнего в детстве уронили, он получил сотрясение мозга, отчего росла несоразмерная голова, но мозг развивался слабо. Был добродушен, всегда улыбался, мог сходить только в знакомую булочную за хлебом. Погиб в Отечественную от голода.

После смерти М.С. и выхода на пенсию, Н.П. написала его научную биографию, а затем три части воспоминаний, находящиеся на хранении в отделе рукописей Пушкинского дома. Она как-то так завещала, что родственникам, да и другим лицам их не выдают. По-видимому там было много личного.

Педагог она своеобразный, а посему, при всей материнской любви, происходили конфликты с детьми, особенно с Борисом - к нему она не имела

подхода и до того как он сам осознал жизнь, ее советы встречали внутреннее сопротивление. Нельзя поучать, надо высказывать мнения, а дальше - сам решай.

До революции она жила с семьей в имении Александрово (изображение маслом написано моим отцом и хранится у Н.Г.Ладыженского).



Карповы.


Любимый дядя - Борис Григорьевич Карпов, внук той же Зизи от ее дочери. Карповы - старинная фамилия, известная с допетровских времен. Небольшого роста, полный, с доброй улыбкой из-под небольших усов. Химик, крупный специалист по анализу редкоземельных элементов. Доктор наук. Работал заведующий химической лабораторией Геолкома, занимавшей весь полуподвальный этаж большого здания на Среднем проспекте.

Я так и вижу его, сидящего в своем кабинете, и как будто ничего не делающего. На электропечи что-то кипит в тигельках. Сотрудники его любили и уважали и дисциплина родилась как бы сама собой, а штат около 100 человек.

В Л-де жил на Тучковом переулке неподалеку от нас в квартире из 5 комнат. Две занимали они с женой, одну - домработница, а четвертую - племянник - Боб Коишевский. В пятой была столовая над воротным проездом.

Мария Леонидовна, его бездетная жена, сухощавая, маленькая владелица имения в 1000 десятин, почти безвылазно жила в своем доме, изредка навещая дядю Борю в СПб, а он ездил в отпуск к ней. Она, первой в Псковской губернии завела легковой автомобиль. Ее двоюродный или троюродный брат был управляющим, а заодно и ее пассией. Когда, после революции, он переехал в Л-д с семьей, Б.Г. устроил его на работу.

М.Л. говорила, что из имения только простыней в 17 году вывезла 8 дюжин. Любила выпить и однажды на даче в Стрельне перепила и дядю, и даже папу. «Вы бы прилегли М.Л». - «Нет Гавроша не лягу - не надо».

Дядя Боря имел мягкий приятный тенор, как говорил папа, не уступавший Собиновскому. Но из-за застенчивости не пел в обществе. Иногда дома, выпив рюмку, другую, брал гитару и напевал романсы. Да! Голос имел действительно чудесный.

Помню его дома в кресле в теплом, на каком-то меху, халате, на коленях кот «Маркиз». Имел приятельницу на Бассейной, - весьма образованная особа, но с неимоверно узким лицом и высоким, тонким с большой горбинкой носом. По-видимому у М.Л. с интеллектуальными интересами было слабовато - провинциальна, - больше привлекали развлечения и его знакомая служила отдушиной, причем М.Л не возражала.

Папа с Б.Г. дружил и мы часто ходили к ним. Что-то их сближало, думаю не только родственные связи, но и взаимная симпатия.

До 15 лет я рос с трудом, а тут внезапно начал тянуться и съедал, конечно не каждый день, по три обеда дома у М.Л, где очень вкусно и разнообразно кормили.

В начале 30-х Карповым предложили другую квартиру на Каменном острове, - кому-то из начальства понадобилась. С трудом переехали. Стоял хаос из мебели - домработницы уже не было. Боба Коишевского приютил папа, договорившись с Гартохом о комнатке для домработницы рядом с ванной.

В 34-35 г. Карпова вызвал в Москву Капица. В начале им предоставили квартиру на углу улицы Горького и, кажется, Столешникова переулка. Когда дом пошел на снос, переселили в квартиру на территории института. Библиотека в ящиках оказалась на складах АН - там и пропала. Умер он в 1940 году. Академия наук поселила М.Л. в 2-ух комнатную квартиру и добилась небольшой пенсии. Друзья Карпова, такие как Несмеянов, помогали ей. Она вызвала к себе из города Острова (Псковской области) свою бывшую портниху. К несчастью она болела циститом. Так старая служанка и ухаживала за бывшей барыней.

После войны, при заезде в Москву, заходил к ней. Она осталась прежней Марией Леонидовной. Иногда выпивали по рюмочке - эту привычку не забыла. Однажды были с ней в Доме ученых, куда она была вхожа, на концерте известной певицы Катульской, сестры геолога-академика. Исполняла романсы Делиба. Незабываемый вечер, тем более исполнялся один из любимых композиторов.

Коишевский


Борис Коишевский приехал со Псковщины и поступил в ЛГУ на археологическое отделение. Туда таких принимали. Добрый и бесхарактерный, но весьма начитанный и даже писавший неплохие стихи. Одно из них «Воспоминание о Тригорском», очень лиричное, с налетом грусти о прошлом. Окончив университет, поступил в ГАИМК (Государственный Археологический институт Материальной Культуры), теперь Археологический институт на Дворцовой набережной. Талантов особых не проявил и работал техником, срисовывая для печати черепки и прочие находки. Ездил в экспедиции. Какая-то Вера Богушевская женила на себе и сразу притащила тещу, весьма сварливую особу из чиновничьего мира по мужу. Вера родила дочь Рогнеду, впоследствии (уже в Уфе) села за решетку. Мещанка до мозга костей. По доброте душевной - к старости, папа выделил им из нашей 50 м комнаты 20 м и поставили перегородку. После папы и Поли их тоже выслали в Уфу. Кого, кого, а их то за что? В 43 г. я заезжал к ним (их так и не вернули, как отца). Борис и раньше болел волчанкой (туберкулез носоглотки), отчего и умер впоследствии.

В квартире ералаш - хозяйки не видно. С работой по его специальности было туго и чем они жили до сих пор не понимаю. Правда Вера где-то кем-то работала.

Несмотря на разницу в 2-3 года мы дружили и до его женитьбы любили играть в «морской бой» с собственными картами, кораблями и правилами. Жаль Бориса, родившегося неудачником.


Тамуся.



Благодаря хорошей памяти, я почти не готовил уроки, кроме математики, но иногда и списывал у Игоря решения задач. И все-таки занимал с 5-го по 8-е место в классе из 32-ух человек. Летом я бродил по городу и изучал его основную часть. На Охту впервые попал только после войны. Кроме того по месяцу и более гостил на дачах.

В 27 году у Лебедевых на 3-ей платформе перед станцией Поселок (там имели дачи многие ученые и старые чиновники Крылов, Фаворские, Лебедевы). Недалеко протекала река Оредеж, где купались. Вот тогда я услышал о Княжом озере, и все мечтал на него попасть, но побывал только в 62 году вместе с Никитой. У них гостила дочь главного инженера Октябрьской Железной дороги Тамара Дмитриевна Проскурякова. С большими выразительными глазами, красивая девушка, интересная собеседница, но старше меня на два-три года.

Как-то мы остались вдвоем. Чуть ли не через каждые полчаса шел дождь и тут же показывалось солнце, тогда я залезал на елку и рвал ветки с молодыми красными шишечками. Нарвал большой букет. На другой день, с колючим букетом в руках, провожал Тамусю. Солнечное утро, кругом цветы и тропка между лесом и железной дорогой. И тут я объяснился в любви. Она смеялась и ласково глядела на мальчика. Букет я бросил ей уже на площадку движущегося поезда.

Бывал у нее дома. Неожиданно она заболела (что-то вроде туберкулеза берцового сустава) и год пролежала в кровати с растяжкой грузом. Выздоровела, но прихрамывала. Училась петь. Голос - лирическое сопрано, не только для домашнего обихода. Как она говорила, пела не под своей фамилией. Я по мальчишески вообразил, что она - Изгур в Мариинке. Голоса были очень похожи, но она по-видимому пела на радиостудии, т.к. из-за хромоты на сцене выступать не могла. Но своего псевдонима так и не сообщила.

За ней ухаживал некий Ефремов, главный инженер какого-то весьма крупного предприятия, состоял членом бюро не то обкома, не то горкома. Маленький неказистый, получил у меня кличку «Квазимодо». Как-то звоню ей. Тамара говорит, что у нее гость. «Кто ? Квазимодо ?» - «Ты слышишь», - говорит она. - «Тебя Квазимодой называют».

Когда ее отца арестовали, он поставил вопрос так: я помогу отца освободить, а Вы выйдете за меня замуж. Наверняка особых претензий к отцу

не было, иначе его протекция особой силы не имела бы (слишком малая фигура). Отца освободили и она сдержала слово. Позднее он стал заместителем министра и они переехали в Москву. Жили в мрачном сером правительственном доме за Новокаменным мостом. Родился у нее сын - Володя.

Видел я его после войны, красивый, серьезный. Учился в электротехническом институте в Л-де. Тамара сохранила там квартиру. После войны больше ее не видел.

С ней связан анекдотический случай воспитания собак. Тамара купила щенка овчарки и просила подыскать дрессировщика. Нашел, но она отдала кому-то в Москве. Он до того довел злобность, что вошедшей во двор его дома теще, собака спокойно вырвала кусок мягкого места. Когда приходили гости, то сначала запирали собаку, а потом открывали дверь. Вывод: или официальная школа, или учи сам.



Среда обитания.



Лето 28 года я провел у Вревских, на даче в Рождественном, под Сиверской. Весной Андрей купил мне охотничье ружье - винтовка рассверленная под 28-ой калибр, но без магазина. Стрелять там было не в кого, но мы с Борисом иногда ходили в лес с ружьем. Увидев как-то ронжу, я стал подкрадываться с папироской в зубах - мы уже покуривали – дым мешал прицелиться и дичь улетела. Началось курение с того, что мы заимствовали папиросы из коробки М.С.. Фабрика Урицкого готовила по его заказу папиросы из определенного вида табака.

Я подхожу к Борису, сажусь у костра и показываю, подняв ружье, как целился и нажимаю спусковой крючок, забыв спустить затвор. Выстрел и

дробь пролетает сантиметрах в 30 от головы Бориса.

Думать надо, делая что-либо. Уж очень мы самоуверенны и бездумны в переходном периоде. Но опыта хватило на всю жизнь. Обращению с оружием научил Андрей, когда жил на Улене.

С Борисом мы спали в мезонине, в отдельной комнате. Сил больше моих и он часто начинал меня от скуки тискать. Сопротивляться, по физической слабосильности, я не мог. И вся эта его «забава» восстанавливала против него, хотя в обычное время жили мирно и дружно. Питались хорошо, даже пирожные каждый день. Папа платил за меня 30 рублей в месяц.

Захотелось мне в Питер и я решил идти из Рождественного до города пешком. Н.П., не будучи уверена, что дойду, дала деньги на дорогу. Взяв пару бутербродов, отправился. Вдоль насыпи всегда есть тропка. Идти по ней очень легко. Солнце, трава, цветы и ни души. Этот первый поход вспоминаю до сих пор. Пройдя около 20 км, позавтракал на травке-муравке, лег на спину, а ноги положил на кочку - тоже совет Андрея. Минут через 20 снова двинулся в путь - ноги сами пошли, как в начале. Дошел до Александрова(20 км от Л-да) - на другой стороне города Царское Село, он же Детское Село, он же Пушкин. Сел на электричку. Дома вымылся в ванне и тут же убежал в гости. Что значит 17 лет !

Конечно, вернулся и прожил до конца каникул. В то лето произошел случай неординарный для нравственного развития. У хозяйки была собачка-самка. Пришло свадебное время. Во двор собиралась стая женихов и собачий лай днем и ночью. Хозяйка попросила собачку пристрелить. Моя родня тоже присоединилась, кажется кроме М.С.. Борис отказался. Уговорили меня. Взял на поводок и повел в лес. Привязал. Посмотрел, куда лучше выстрелить, чтобы сразу убить и увидел ее глаза. Я понял – она знает, что ее ожидает. В них был страх и мольба. Не выдержав, выстрелил ей в ухо. И тут же осознал, что такое бессмысленное убийство. Ведь это не охота, где и охотник, и дичь каждый как в спорте, все зависит от умения. Одного - скрыться, другого - убить.

В жизни я много охотился для пропитания. Человек ведь хищное животное. Но к охоте, как к спорту меня никогда не тянуло. Может быть глаза той собаки сыграли роль в моей психологии - в бессмысленности убийства ради убийства. Я до сих пор не понимаю тех, кто собственноручно расстреливал людей во время репрессий. Видимо прав Ламброз и наша современная лаборатория на Алтае, подтверждающая, что есть люди - преступники по натуре. У них разница в содержании некоторых компонентов в организме и даже разница в строении генетического кода - наследственность.

Война - другое дело, - армейская присяга, патриотизм, защита Родины твоих близких и самого себя. Без идейного воздействия Ламброза меня убедила жизнь, во время работы с уголовниками в лагере. Есть люди неисправимые при любых обстоятельствах.

С самого приезда в Л-д папа начал приучать меня к изобразительному искусству. Он знал - кроме школьных товарищей с «улицей» я не общался, тем более, что стояния молодежи на лестнице тогда не было – дворники были настоящие, - старой закалки.

В свободные дни мы ходили в Эрмитаж, Русский музей, на всевозможные выставки. Кубисты, тогдашние авангардисты и прочие «исты». В итоге я начал понимать, с его слов, тематику сюжета и ее понимание художником, жившем в определенное время и в конкретной среде. Сравним для примера Леонардо да Винчи и Брейгеля. Композиция, воздушная перспектива, колорит, освещение, стиль - разные.

На одной из выставок вдруг подходит невысокий полный мужчина.

- Гавриил Михайлович ? Какая приятная встреча, - и раскрыл руки для объятия. Папа, человек сдержанный по натуре, прикоснулся к его плечам, но без объятий и поцелуев. Разговор, конечно, состоялся и он пригласил папу в гости и записал адрес. Александров - железнодорожный инженер занимал какую-то высокую должность в Управлении Октябрьской железной дороги. Во всяком случае жил широко, с женой и собакой. Занимал 3-ех комнатную квартиру на Боровой. Вся увешанная картинами, был даже подарок Репина - зимний сосновый лес, снег и все это освещенное солнцем. Приглядишься - крупные мазки краски не кистью, а мастихином. Отойдешь - никаких мазков, а мартовский лес и солнечный свет.

В выходные дни собирались гости, как сослуживцы, так и многие художники, среди них и папины хорошие знакомые бывавшие у нас: художник и преподаватель Академии Художеств Федорович и искусствовед, профессор Першин.

В один из приемов, поздновато, приходит Федорович. Хватает тарелкообразную вазу с печеньем, высыпает куда-то, наливает шампанское, выпивает и начинает здороваться.

Их рассказов, особенно от Першина, о художниках, их творении и анекдотах из жизни, наслышался много, что положило начало духовного капитала, который в дальнейшем пополнялся. Видимо тяга к искусству дело врожденное.

Кроме выслушивания старших, более молодое, женское поколение, меня тянули в другую сторону - учили танцевать.

Часто бродили с папой по городу, определенным маршрутом, чаще к Зверевым, жившим на Мойке, наискосок от квартиры Пушкина. В пути я многое узнавал о городе, архитектурных памятниках, о том, как папа жил (за Мойкой, против дома связи), учась в Академии и позже (на Фонарном). Он много мне дал для развития. Понимая, что в Арзамасе я отстал, хотя и много читал, но в основном приключенческую литературу, получая ее от купца Бебешина, о котором писал Гайдар в своей биографии. Вот почему до сего времени скучаю без него, не только как об отце, но и как умном, образованном человеке - друге. Как жаль, что этот остолоп Знаменский не сохранил его воспоминания и дневник.

В маленький кинотеатр «Молния» на 7 линии в 26-27 гг. я еще ходил на приключенческие фильмы, а дальше охладел к кино. Зато много читал классической литературы - русской и французской и немного английской. К Достоевскому пришел в 9 классе и начал с «Идиота». Книга не понравилась - не воспринимал слабеньких и несчастненьких по своей вине. До сих пор интересны только «Братья Карамазовы» и «Бесы». Папа брал книги у знакомых и в частной библиотеке на 6 линии, с чисто символической платой.

В 8 классе, я и Лев Эгель записались в авиакружок. Занятия проводились в военно-морском училище на набережной В.О., против памятника Крузенштерну. Преподавали аэродинамику, конструкцию самолета и типы двигателей. Состав слушателей смешанный: ученики старших классов, рабочие и служащие, конечно, только молодежь. Готовили в аэроклубы при модном тогда Осоавиахиме. Преподаватели хорошо и доходчиво объясняли и занимались все охотно. Лев ходил и на другой год. Я потерял интерес в 9 классе, но об этом позже.

Старшеклассники организовали драмкружок. В одном из спектаклей и я принимал участие в качестве официанта - без слов. Наша школа была известная как и бывшие частные Петершуле и Алексеевшуле, поэтому нас не обходили и артисты, дававшие концерты, в том числе даже «сам» Н.А.Юрьев из Александринки. Правда мальчишки тут же пустили сплетню: «Мальчиков ищет».

Настала пора атеизма. Во весь голос звучал лозунг: «Религия – опиум для народа». Ни Ленин, ни Сталин и прочие не хотели знать, что сделала православная церковь для воссоединения удельной, раздробленной России, ставшей могучей державой, чей голос был слышен во всем мире до воцарения несчастного Николая II, не способного править, как его отец - Александр III - «миротворец». При нем страна не воевала ни с кем. Его обвиняют до сих пор за казнь убийц своего отца Александра II - «освободителя» и творца новых законов. Кто из нас не отомстил бы за смерть отца?

Вдоль стен храма «Спаса на крови» (место убийства) вделаны гранитные

доски. На каждой из них высечены надписи о его деятельности. Но, вот уже чуть ли не 50 лет он обнесен забором - «ремонтируют» (пишу в 91г.). Какие могут быть претензии? Храм известен по великолепной мозаике и живописи.

Так вот, в связи с атеизмом часто шли споры: «Есть бог? Нет бога!» Спор бессмысленный, т.к. бог непознаваем, как сказал известный индийский философ Вивеконанда, живший в конце XIX , начале XX века и читавший лекции во всем христианском мире. Я, в те годы индифферентен к вопросам религии, не тем был занят. Но воспитанный в религиозной семье сохранил уважение к церкви и ее нравственным догмам и, до поступления на работу, по воскресеньям, ходил с папой к обедне в церковь у Горного института на набережной Невы. Но в споры на тему о Боге вступал по мальчишески: «А ты докажи, что Бога нет! А ты докажи, что он есть!». На том споры и кончались. Уже теперь ученые, даже в нашей прессе, и не только философы, но и физики задаются этим вопросом - откуда и как создались законы, по которым существует вселенная и мы на своей Земле, микрочастице мироздания.

Мы то эти вопросы обходили, больше занимаясь текущими школьными делами, а посему были очень похожи, как и большинство взрослых, на тех же муравьев, не думающих что их ждет впереди, а когда случается непредвиденное, открываем рты и суетимся подобно муравьям, уносящим яйца

из разоренного муравейника.

С 1928 года началось сворачивание НЭПа. Понемногу, под налоговым прессом закрывались частные магазины. В пределах 200 м от нашего дома существовали три булочные: русская, немецкая и швейцарская. Каждая имела свой национальный набор, доступный всем в то безденежное время. Около школы частная булочная, куда бегали в большую перемену и за 24-26 копеек покупали большой батон горчичного с изюмом и тут же съедали.

Сталин начал действовать с вытеснения капиталистических элементов в городе и деревне. Тогда нам казалось это направление правильным. При отсутствии механизации большое хозяйство конечно рентабельнее. Сейчас в Европейских странах отсутствие необходимых механизмов ушло в прошлое и даже средние хозяйства имеют их в достатке. При введении коллективизации не учли основное свойство человека - быть хозяином своего труда.

Сейчас у нас проводится идея приватизации, но ведь на Западе частными являются в основном небольшие предприятия. На крупных предприниматели сумели заинтересовать рабочего. К сожалению нам плохо известен этот механизм воздействия.

В 29 году началась первая пятилетка. Идея своевременная - надо было восстанавливать и расширять тяжелую промышленность и ее основу- энергетику. В 27 году началось строительство ДнепроГЭС, - окончено в 32. С 21 по 26 год строилась Волховская ГЭС мощностью всего 66 Мвт - первенец гидростанций. Руководил проектированием и строительством крупный специалист - Графтио. Гидростанции строились наиболее качественно, на них почти не было аварий. Думаю это зависело от подбора кадров. Все крупные гидростанции строились, начиная с 30 года, НКВД захватившем наиболее квалифицированных инженеров, а во время войны сохранивших людей по броне.

В тяжелой промышленности руководили не так инженеры, как партийные деятели, в большинстве технически неграмотные. Инженерный состав частично объединился в Союз инженерных организаций, так называемая Промпартия. Задача Союза состояла в проведении научно обоснованной технической политики. Существовал он с 25 по 30 год. Наши политики, во главе со Сталиным, объявили его контрреволюционной организацией, связанной с заграницей. Ее возглавлял крупнейший теплотехник Л.К.Рамзин.

В 30-ом году большинство было осуждено на разные сроки тюремного заключения. Рамзин продолжал работать и в тюрьме, потом был освобожден и за создание прямоточного котла получил Государственную премию в 1943 году.

Первый пятилетний план развития народного хозяйства был выполнен за 4 года 3 месяца. При высоком объеме ручного труда в строительстве и в добывающей промышленности, устаревшем оборудовании - такая прыть странновата. По-видимому, - что перевыполню, то и в план заложу. Все социалистическое хозяйствование было внове, в том числе и государственное планирование в неотработанной системе, тем более в государстве со 150 миллионным населением.

Я в те времена никакими планами и промпартиями не интересовался, хотя и тогда до меня дошло, что производством должны руководить инженеры, - среда в которой вращался наталкивала на эту мысль.



Часть III


Улень.


А.Н.Зверев, через дядю Борю, устроился на работу в геологическую экспедицию в Хакасию, задачей которой были поиски и разведка цветных металлов. Для начала разведывались месторождения известные и разрабатывавшиеся до революции французами. Возглавлял экспедицию Владимир Сергеевич Домарев, окончивший Горный институт где-то в 23-25 гг., крупный геолог и чудесный человек.

Зимой или в начале весны 29-го года А.Н. выехал организовать и возглавить химическую лабораторию, а где-то в апреле месяце он вызвал Шуру к себе, и оба они хотели, чтобы я сопроводил ее и одновременно прожил там лето. Конечно, Шуре было «страшновато» ехать одной с трехлетним ребенком. В те годы в нашем круге, кроме папы, знали одно - Сибирь место ссылки и страшных морозов.

Россия начала проникать в Сибирь, сперва в ближайшее Зауралье в конце XV века при Иване III. В XVI веке объединение хана Кончака, сына Бухарского правителя, было завоевано Ермаком и началось освоение Сибири вплоть до Охотского моря, но это уже XVII век. Когда начали строиться города и начинается эксплуатация Сибири, главным образом меховых богатств.

Необъятные просторы и редкое русское население создали жизнь отличную от центральной России. В Сибири никогда не было крепостного права и даже попыток его ввести. Закреплялись только сильные, мужественные люди, в том числе старообрядцы в южной части - Алтай, Саяны.

Какому мальчишке в 17 лет не хочется побывать в далеких краях? В школе легко договорился и сдал необходимые экзамены за последнюю четверть. Где-то в середине мая мы выехали поездом Ленинград-Красноярск, с вагоном до Абакана через Ачинск.

До Урала нескончаемые леса с пятнами деревень Вологодской, Вятской и Пермской областей. Степи от Тюмени до Новосибирска совершенно безлесные, кроме редких островков (колков) березовых. Деревни, состоящие из ветхих мазанок. От Новосибирска уже тайга.

Из попутчиков запомнилась молодая женщина, с которой мы даже обменялись адресами.

От Ачинска и около него тоже степи, с невысокими увалами. К станции Сон появился мелкосопочник, покрытый редким лиственничным лесом. На станции Сон нас встретил Андрей с парой лошадей, запряженных в «ходок» - сибирская бричка. Между осями упругие жерди, на них крепится плетеная корзина с возвышением для сидения и облучка (сиденье для кучера). 35 километров с увальчика на увальчик, покрытые той же лиственницей, но вначале редкой и высокой травой.

В южной Сибири цветы сменяют друг друга: жарки - ярко желтые, красный морвин корень - дикий пион, за ними иван-чай и все это целыми полянами. В степных местах, среди сопок, сплошное море маргариток.

Улень - старый рудничный поселок с остатками небольшого медеплавильного завода. Дома на угоре. В долине ручеек метра на 2 шириной. Разместить в поселке можно 200-300 человек. Постоянных жителей единицы. Занимались натуральным хозяйством, охотой и рыболовством. Остальные приезжие - работники экспедиции. Улень, к счастью, был расположен на восточном склоне Ала-Тау и населения почти не было, кроме хакасского улуса в 3-4 км, а посему и дичи была уйма. Азиатская серна, в горах маралы, олени - на мясо, волки, медведи, колонок, глухарь.

Шуру приютила жена Домарева, обаятельная женщина, несмотря на некрасивое лицо. Происходила она из семьи старой интеллигенции. Сам Владимир Сергеевич красивый мужчина. Но как много значит для настоящего мужчины душа женщины - остальное только приложение.

Для жилья выделили пустующую избу. Комната, кухня и кладовка. Из нее сделали столярку, тут же спал и я на топчане. В кухне мы обнаружили такое количество тараканов, какого я больше никогда не видел.

Сперва мы подумали, что это копоть, но приглядевшись поняли, что это сплошной покров из шевелящихся насекомых. И над печью, и под столами, и под табуретками. Принесли две паяльные лампы и за три дня всех выжгли. Побелили, помыли и переселились.

Через некоторое время наша Шура купила корову и ухаживала за ней как заправская крестьянка. В Екатерининском институте учили все уметь делать - готовили будущих хозяек в имениях.

Как-то, в 70-годах Климов, в ту пору третий секретарь Якутского обкома говорил: «Князья и графья от безделья были образованными». Так, им бедным внушали, отчего они и не понимали насколько мало знают.

Мяса в соседнем хакасском улусе было много, не как через 20 лет. На буровых познакомились и даже стали приятелями со сменным мастером Львом Успенским, старше меня года на три. Верхом без седла скакали на смену. Лошади подвозили воду для промывки скважин.

Колонковое бурение вели шведскими станками «Крелиус». Простые по конструкции и неприхотливые в работе продержались до 50-х годов и бурили на глубину до 500 метров. Они обеспечивали всю программу геологоразведочных работ по стране, кроме нефтеразведки. Колонковое бурение называется так, потому что бурение осуществляется пустотелой трубой с наконечником, на котором устанавливается коронка с твердосплавными или алмазными элементами. При этом выбуривается столбик (колонка) породы, который маркируется и укладывается в ящики для дальнейшего исследования.

Сменившие «Крелиус» станки отечественной конструкции для бурения на этих глубинах были сложнее и тяжелее в управлении.

В первые же дни облазил остатки завода, рудник, ковырялся в отвалах, разыскивая интересные камешки, состав которых мне объясняли геологи. Лошадей в поселке было много, как во всей Хакасии так и в Сибири. И вот на Улене Андрей начал обучать меня верховой езде и обращению с лошадью.

Садиться с левой стороны, спиной к голове, иначе лошадь может двинуться вперед и ты на земле, сидеть прямо, не болтать руками, держаться на шенкелях (колени) и т.д. и т.п. У соседей был необъезженный жеребчик. Андрей пару раз садился на него. Конь вскидывал то задом, то передом, чтобы сбросить седока, но Андрей быстро его смирил.

Конь был не ахти как свиреп, и Андрей предложил мне попробовать. Я трусил - боялся упасть под копыта, но решился, - мне стыдно было перед Андреем. Взял крепко поводья, огладил лошадь по совету учителя и начал с ней разговаривать - приучал к голосу, конь стоит спокойно. Вскочил, но не успел вдеть правую ногу в стремя. Жеребчик подкинул задом - еле удержался.

- Держись на шенкелях, не давай голову задрать, ударь между ушами, если пойдет на задних ногах ! - Конь вертелся и не хотел идти. После хороших ударов плетью, рывками, но с километр проехал.

Лошадь должна знать, что хозяин - седок и чувствовать руку, иначе будет наказана. На жеребчике ездил еще несколько раз и, кажется, приучил к работе, хотя его норов исчез не сразу.

Приехала в Улень геолого-съемочная партия. Начальником был геолог старой, дореволюционной школы и воспитания Александр Николаевич Чураков. В экспедиции должен был получить лошадей, нанять рабочих и со своими студентами направиться к Белогорью (~ 2 с лишним тысячи метров). Андрей пригласил его к нам обедать.

- Александра Борисовна, голубушка, прошу Вас, только не кормите меня телятиной, у меня к ней идиосинкразия.

После его ухода Шура засмеялась.

- Жаркое то было из телятины.

На другой день он не жаловался на идиосинкразию. В Ленинграде я как-то приходил к нему по делу. Светлая память осталась об этом человеке.

Дня через два седлали и грузили лошадей. Я вертелся тут же. Одна лошадь никак не давала накинуть вьючное седло и груз. Вставала на дыбы, подкидывала задом. Я решил подержать за уздечку и притянуть голову книзу. Не успел схватиться, как обозленный рабочий ударил ее ногой в пах. Лошадь на дыбы, я не успел ни схватиться за узду, ни вывернуться, так это было неожиданно, и она вскользь рассекла подковой кожу на голове, а один позвонок вдавила. След этот и по сей день сохранился. Но тело молодое и все быстро зажило.

Вывод - смотри в оба, а бить лошадь по животу, вообще не положено. Захотелось взглянуть на Белогорье. Влез на ближайшую сопку. За несколькими невысокими хребтами высилась двуглавая вершина, на которой в распадках лежал снег. Там ни дорог, ни людей - только олени и медведи. Но так я никогда на нее и не попал, хотя работал не так далеко в 52-53 гг.

Однажды сосед, старик (тогда для меня раз с бородой, значит старик) пригласил меня с собой в улус к приятелю на хакасскую свадьбу. Между сопок раскинулась ровная долина, по-видимому, бывшее дно озера. В восточном краю располагалось болото с бесчисленными небольшими озерами, так называемая «собака».

Улус - десяток, полтора разбросанных юрт. Они деревянные, рубленые, восьмиугольные, без окон. В середине очаг. Некоторые жили в них только летом, а зимой в обычных теплых избах. Русских нас было двое.

Хакасы одеты как и мы, кроме свахи. На ней из китайского зеленого атласа кацавейка, с рукавами обшитыми соболями и таким же воротником. На груди, на твердой основе, обшитой шелком, полумесяц. На нем нашиты перламутровые пуговицы от самой крупной, в центре нижнего края, до самой маленькой, к концам рогов. На голове крупная шапочка, опушенная соболем. Сватья и гости поехали за невестой, все верхом, а сватья в «ходке». Как гостю мне выделили поджарого, сивого, бойкого конька.

Назад все мчались галопом, только сватья с невестой в ходке. Лошадь попалась азартная и лихо мчалась со всеми. Вдруг попадает ногой в ямку, хорошо, что неглубокую - могла сломать ногу. Конь падает и кувыркается через голову. Я был выброшен вперед, но шлепнулся удачно. Сразу оба вскочили и я снова в седле. Хакасы дружно подсмеивались - надо было поддерживать лошадь натянутыми поводьями.

Невесту три раза прокатили против солнца вокруг юрты жениха и высадили у двери. Она открылась и невесте под ноги выбросили очищенные кости. Тут же, на пороге, замужние женщины расплели многочисленные девичьи косы и заплели две - признак замужества.

Были ли они в ЗАГСе не знаю. Думаю, что в те времена вряд ли. Рядом с юртой квадратом выложены бревна на подкладках. В центре, на костре, котел с молодой кониной, обычно резали годовика. Мясо нежное, вкуснее говядины. Около котла с мясом стоял другой котел с айраном - алкогольным напитком из молока. Что-то вроде нашей браги. Хозяин зачерпывал ковшом напиток и подносил по очереди. На низкие столики выкладывали мясо и каждый брал руками кусок и ел - ножи были у всех.

После нескольких обносов гости повеселели, а у нас ни в одном глазу, даже у меня - мальчишки. На обратном пути старик изрек: «Одной хакасне и пить этот айран. Бурды кислой наглотался, только брюхо пучит».

Когда подъезжали к улусу, а он расположен на краю равнины, увидел отдельно стоящую скалистую сопку с очень крутыми склонами, высотой 100...150 метров. На вершине небольшое здание - кумирня, кажется ламаистская, как и у бурят. Ламаизм - одно из ответвлений буддизма, принесенное из Тибета и распространенное в Монголии, Бурятии, Хакасии.

Хакасы на эту скалу верхами забираются, лошади приучены по скалам пробираться. Позднее нашей Уленьской компанией поехали прокатиться и осмотреть кумирню. Большая часть не решилась подниматься на лошадях. И что же, по тропинке, если ее можно так назвать, люди карабкались, зачастую помогая руками на особо крутых скальных выступах.

Меньшая часть, в том числе и я - мой возраст еще не понимает опасности, не слезли. Лошадь с седоком уверенно ставила ноги, подтягивалась и двигалась дальше. Нас предупредили - лошади не мешать и дать свободный повод.

Кумирня рубленная 3х3 метра. Внутри вдоль стен - полка. На ней бронзовые изображения Будды, какие-то горшочки. На столе и стенах висят приношения - разноцветные тряпочки, бусы и еще что-то.

Иногда с Колей ходили на ручей. «Дядя пойдем на Талбачан». Он, как и Никита в детстве, был спокойный и ласковый ребенок. Пускали кораблики, чем когда-то развлекал меня и папа.

Помогал Шуре: вода, дрова и прочая мелочь по хозяйству, но она меня не особо и обременяла. Чаще Андрей, по Арзамасским привычкам, приглашал в лабораторию мыть посуду. Но все эти дела не мешали бегать в тайгу с ружьем - рассверленной под 28 калибр винтовкой. С ней не расставался.

В 2-3 км было небольшое озеро, всего метров 300-400. Один берег песчаный, а противоположный заболоченный. Лодка на берегу. Поплыл и обнаружил сеть. Поднял и снял несколько рыбешек, а с остальной рыбой опустил. Знал, что в Сибири этими вещами не шутят. Потом кто-то дал мне старую сетку и я уже сам спокойно ловил рыбу.

Особенно хороши были зори. Вода в озере неподвижна, розовое небо, тишина и никого кругом. Хочется слиться с природой, никаких мыслей, только душевный подъем и покой. И озер я видел много и больших и малых, но это оставило о себе память.

Как-то тихо сидел в лодке, вдруг шум крыльев и метрах в 30, у берега, опустилась крупная утка. Горделивая посадка длинной шеи, узкий длинный оранжевый клюв, розовая грудка и сизо-черное остальное оперение. Это был крохаль - редкая птица. Обуял охотничий азарт, я тихо поднял ружье, выстрелил и убил - птицы там были не пуганые. Принес домой. Андрей сказал, что она несъедобна из-за рыбного запаха.

Годам к 30 охотничий азарт, как стремление найти и убить, у меня притупился. Охота только для питания в тайге, если нет свежего мяса.

Кругом в горах водилось очень много азиатской серны (по-сибирски - козел). Они водятся и у нас, даже в Псковской области, но только в заповедниках, иначе их давно бы переколотили наши браконьеры. В доме рядом с нашим жили две молодые серны, сопровождавшие хозяина по улицам и даже к чужим доверчиво протягивали мордочки.

Собрались на пикник на реке Июс в 4 км и вдруг обнаружилось, что Андрей - помещик и отличный кавалерист не умеет запрячь лошадь в телегу. Пришлось мне вспомнить свой опыт в деревне. Но пикник не удался – всех заели комары. У них не было моего опыта, приобретенного в Пустыни, откуда многие наши гости убегали от нас из-за них в слезах. По реке Июс кроме хвойных росли и лиственные деревья и кустарники.

Я всегда боялся ночи вне дома. Поля заложила этот страх еще в Брежнево. Если я капризничал, она говорила, что запрет в темную комнату, а там «бука». Это оставалось до настоящего знакомства с тайгой. Зная такое мое свойство, Андрей предложил: «Сходил бы ты вниз по Тарбагану на охоту с ночевой». Самолюбие не позволило отнекиваться.

Взял ружье, охотничью собаку соседа и пошел. Сибирская лайка пойдет с любым, если у него за плечом ружье. По берегам скала с той же лиственницей, в долине кустарник и высокая, не европейская трава. Никакой дичи ни я, ни собака не обнаружили. Начало смеркаться. Набрели на охотничью избушку без двери. В углу очаг из камней. Наготовил дров, вскипятил чайник. Ем, а к каждому скрипу деревьев, непонятному звуку прислушиваюсь. Собака на них, конечно, не реагирует, лучше меня учует и зверя, и человека. После столь трезвых мыслей забрался на нары и быстро, в тепле, заснул. Разбудили солнечные лучи, осветившие избушку.

То ли я плохой охотник, то ли пес оказался ленивый, но домой мы пришли пустыми. Правда зашел на озеро и из своей сети вытащил несколько рыбин.

Наступил охотничий сезон. Андрей и я пошли на «собаку», о чем я писал выше. До озера в первый раз мы не дошли. Мочажины, осока и взлетающие бекасы. Андрей стреляет и в сумку. Я стреляю - промах. Бекаса в лет стрелять трудно. В итоге я пустой, а Андрей с полным ягдашом. У бекаса очень нежное мясо, хотя птичка - невеличка. В сметане очень вкусен.

На обратной дороге Андрей мне объяснял принципы стрельбы в лет, но я этому искусству так и не научился, хотя по сидячей и по мишеням стрелял неплохо, особенно из мелкокалиберной винтовки. Пока не научишься стрелять в лет, ты будешь Sontag Egers (воскресные охотники)- каких сейчас большая часть.

На следующий раз пошли к озерам. Сапог резиновых тогда не было. По совету Андрея у подошвы ботинок прорезали отверстия для стока воды. Первыми увидели нырков. Видя вспышку выстрела, он ныряет и его можно убить, только когда он выныривает. Но утка мелкая и не особенно вкусная. Пошли дальше. Такого количества уток я больше не видел. Почти все породы и кряква, и широконоска, и шилохвост, и свиязь, и, наконец, гоголь - самая вкусная утка. Андрей бил влет, я сидячих (к концу лета штук 4-5 убил на вскид). Легче всего попасть в птицу летящую вдоль тебя, самое трудное - попасть в уходящую от тебя наискосок. Приносили по 10-15 уток. Наконец Шура объявила: «Я устала от Ваших уток. Чистите и потрошите сами».

Часть дичи раздавали - Домаревым и другим сотрудникам. Находившись по болоту, иногда по пояс в воде, выходили на суходол, ели, курили и разговаривали. Говорил, вернее рассказывал, больше Андрей.

К осени утки начали собираться в стаи - готовить подросшую молодежь к осеннему дальнему перелету. На каком-нибудь озерке собиралось до сотни и более птиц, они покрывали воду своей массой.

В 1948-49 гг., как-то сидели в РПУ (ресторан против Управления-Главка) и начальник Уленьской партии сообщил: «На «собаке» уток единицы - всех повыбили». За 20 лет «хорошо» поработали охотнички.

Не упомянул еще об одном виде уток - турпане. Это один из самых крупных видов и единственная, строящая гнезда на деревьях. Но сохранился ли турпан в СССР - не слышал. Вес ее около 2.5 кг припахивает не то рыбой, не то болотом - не деликатес, как гоголь.

Незадолго до отъезда позвал с собой настоящую сибирскую лайку Баяна - чистых кровей. Метрах в 300 от поселка зашли в лес. Баян залаял и замолк. Снова гавкнет, иногда с повизгиванием и замолчит. Лает на месте - значит птица. Я заторопился и сквозь деревья, на полянке у одинокой лиственницы увидел Баяна. То ложится, то взвизгнет и снова вскочит и лапами на дерево. Среди ветвей ничего не видно. Наконец различил матерого глухаря. Он чуть двигался на ветке, опустив голову вниз, и что-то бормотал - дразнил собаку, - чувствовал себя в безопасности, чего собака и добивалась. Я чуть вышел из-за деревьев. Глухарь на меня не обращает внимания. Я выстрелил метров за сорок - осечка. Чуть продвинулся по поляне и выстрелил. Птица падает на землю. Отогнав собаку, долго разглядывал столь редкий и первый в жизни такой трофей как глухарь. Сколько мальчишеской гордости было, когда принес домой. Он оказался жестким - еще не отъелся на ягодах после линьки.

Как я уже говорил, кроме Домаревых, почти ни с кем из ИТР не имел знакомства. Запомнился только бухгалтер из бывших офицеров и то по случаю. Он вышел из бани и такой конфуз - один ус черный, другой седой - забыл подкрасить.

Наступило время отъезда. Жаль было расставаться с Уленем и беззаботной жизнью, где узнал много нового и полезного. Я жил в семье без внутренних конфликтов и взаимного непонимания, которые часто встречаются в семьях где нет духовного единства.

Писал об Улене так подробно, потому что сохранились черновики событий того времени.

Обратно ехал весело с интересной молодежью. По приезду домой - рассказы, разговоры, но... после хорошего жди неприятностей.

Пришел в школу и сразу вызвали к директору. Он объяснил, что меня перевели в 213 школу на углу 12 линии и Большого проспекта. Причин не объяснил, сказал только, что по распоряжению РОНО.

217 школа им. Мая была переполнена «неблагозвучными» фамилиями. И наверняка я сболтнул лишнее, что дошло до чьих то ушей, да и держал себя, по-видимому, несоответственно эпохе. Второй раз такое случилось при призыве в армию, о чем будет рассказано ниже.

Ребята меня проводили дружески и даже Лешей Васильевым был выпущен отдельный «юмористический» номер «Пысьяка» с описанием моих встреч с медведями и прочей экзотикой. Этот и другие номера журнала затерялись во времени. Со мной вместе «ушли» еще 4 или 5 человек. Помню только Чагина из другого класса, в будущем одного из руководителей Ленпроекта.



Новая школа.


Не только жаль отрываться от товарищей и знакомых до косточки педагогов, больше нанесло травму мое положение в чем-то чуждого «обществу» человека.

Школа N 213 сугубо пролетарского состава, с широкой общественной жизнью, с собраниями, комсомольской деятельностью и прочей модной тогда суетой. За галстук выдворяли из института.

Единственное толковое дело, по идее, - ликбез. Ко многим из нас были прикреплены старики и старушки. Ходил и я. Но мои подопечные хотя и вежливо встречали, но ждали, когда же мы перестанем их мучить, - проживших жизнь грамота уже не интересовала. В остальной общественной жизни я не участвовал - не интересовала и не увлекала.

Педагоги почти не запомнились, кроме нескольких. Директор – из старого поколения, добрейший и хороший человек, но в политике и поведении весь во власти времени.

Самый замечательный - преподаватель литературы XX века Леонид Сергеевич Троицкий. Маленького роста, с несоразмерно большой круглой головой, в будущем профессор Герценовского института. Читал он лекции, а не вел уроки и так интересно, что даже «галерочники» почти не получали двоек. Я только у него и получал вуд.

Пару раз приглашал меня к себе домой, рассказывал о литературе и, даже прочел и откорректировал мой первый опус лирико-поэтического жанра с описанием ночи на старой водяной мельнице. Говорили и о политике. Помню свои слова, что революции я не могу простить смерть мамы. Если бы мы жили в дореволюционной обстановке, а не в Пустыни, она бы не заболела.

Сгубили ее голод, хождение в мороз в кожаной куртке. От миллиарного туберкулеза даже наш знакомый врач мог только поддержать, но не вылечить. Она, видимо, понимала, что с ней происходит, но говорила: «Как Бог решит, так и будет».

Математичка была злая и плохой преподаватель - я многое просто не понимал у нее да и не особенно хотел. Был настолько травмирован переводом, чего педагоги не поняли и не приняли никаких мер.

Неуды сыпались как из рога изобилия, кроме немецкого.

- Почему Вы читаете, а меня не слушаете ? - спрашивала немка.

- Дайте мне любой журнал, я сделаю перевод.

Дала какой-то журнал для взрослых. Грамматику я изучил раньше, поэтому все перевел. Больше она меня не трогала. Установился вооруженный нейтралитет. Папа за мои двойки не особенно переживал, во всяком случае вслух не реагировал - видимо понимал мое состояние.

Комсомол у нас играл большую роль, не так как в 217 школе. Меня бы, конечно, не приняли, да я и не был склонен к общественной работе – в ней очень все было примитивно и больше говорильни.

Приятельствовал только с племянником профессора ЛГУ Осмоловского - Игорем Бонч-Осмоловским и шпановатым, хотя и из полуинтеллигентной семьи, Ленькой Шаманиным. Часто говорили с Таней Розе. Отец - профессор ЛГУ.

С последним знакомством произошел анекдотичный случай. Пригласила Таня меня и еще одного мальчика на день рождения. Не будем забывать, что из-за домашнего образования я отстал по возрасту и 5/XII 29 г. мне стукнуло уж «осьмнадцать годин». Розе занимали отдельный деревянный дом, где-то во дворе одной из линий. Собралось много гостей. Нас - молодежь (троих), по старым правилам, посадили за отдельный столик, рядом с взрослыми и, кажется, поставили бутылку какого-то сухого вина. Все было хорошо и весело. Начались танцы. Кроме фокстрота и то плохо я танцевать не умел. Слух всегда был, а музыкальная память отсутствует и по сие время. Меня подхватила и начала «дообучивать» дама, пожалуй вдвое, если не более старше, чем я. Жена известного ученого, но сама в прошлом цветочница. Танцуя, мы продвинулись в спальню, где она начала со мной целоваться. Конечно, хозяева увидели, правда не выдворили, но больше не приглашали. Как анекдот мне об этом рассказывала со слов Розе Варвара Николаевна, мать Марины.

Отец через какое-то время развелся с женой и сочетался браком со своей студенткой. Такие случаи во все времена были не редки. Таня, по слухам, дважды была замужем, но я с ней после школы не встречался. Кажется в эту или в прошлую зиму Мария Васильевна Гартох дважды брала меня с собой в Александринку. Первый спектакль «Горе от ума», а второй «шибко» революционный «Конец Криворосийска».

Если первый произвел впечатление, то от второго ничего не осталось. Большое впечатление от игры актеров, особенно от Фамусова и актрисы Ромашовой. Она исполняла роль Лизы (горничной), а ей было уже под 60. Особенно в сцене, когда Фамусов с ней заигрывает, это действительно 18-20 летняя девица, верткая, живая, кокетливая соответственно изображаемому возрасту.

Продолжали ходить в гости к Александрову, Савкевичам, Федоровичам. Как-то последний с женой, папа и я пошли в ресторан. Был такой маленький, на углу Мойки, где теперь что-то вроде котлетной. Старшие подвыпили и вдруг папа заказывает оркестру «Маюфе» – еврейская мелодия, видимо по памяти о службе в Варшавском округе. Фурор был полный, тем более, что папа встал и с места поддирижировал оркестру. На обратном пути жена Федоровича, а мы ушли вперед, захотела со мной целоваться, но случай прошел незамеченным. Федорович был намного старше ее и она в квартире завела любовника, за которого (моложе ее) после смерти супруга вышла замуж. Она когда-то нужна была как женщина и хозяйка. К старости Федорович часто выпивал и она только вела хозяйство на его деньги.

У Савкевичей было скучновато, тем более, что у них все было чинно, а Михаил и Сева старше меня и я еще не созрел для разговоров с ними, хотя и много читал. За столом очень мало ел, был застенчив в таких компаниях. Застенчивость была почти уничтожена только в период работы, в основном на Колыме.

Больше всего любил бывать у Александрова. У них было интересно слушать рассказы художников и других гостей.

Продолжали с папой ходить на выставки и в музеи. На тему об отношении к искусству выскажусь позднее. Тема большая и сложная. Красота и мысль. Жизнь людей без искусства бедна и настоящая культура приходит только с ним.

Я очень благодарен папе за знакомство с художниками и музеями. Они не только расширили мой кругозор, но и внедрили понимание прекрасного во всех жанрах и на всю жизнь отвратили от авангардизма и фраппирования зрителя, такими как Малевич и другие.

Два раза дядя Боря Карпов брал нас с папой в ложу Мариинского театра. Запомнился «Евгений Онегин», ставший любимой оперой, после «Хованщины». Я знал, что в какой-то степени прототип Татьяны - Анна Вульф, а Ольга - еще в большей степени Евпраксия (Зизи), наша прабабушка.

Папа обычно сидел в комнате при ложе и на сцену не смотрел: « Не люблю актерской игры - они не дают тот образ, который у меня в душе. Слушаю музыку и пение».

После оперы на всю жизнь изменил драме и постепенно был увлечен оперой и филармоническими концертами. Балет я понял только в 1937 году.

В свое время зал кинотеатра «Великан» сдавался под гастроли Мариинского театра. У Бориса Коишевского, тогда студента второго курса, был коллективный поход в «Великан» и он взял меня с собой. Не помню какой шел спектакль. Мы сидели на 2-ом ярусе - ниже не для бедных студентов. После антракта мы уже сидели на местах и вдруг меня поразила проходившая мимо грациозной походкой стройная девушка со вкусом, хотя и небогато одетая.

- Королева! - воскликнул я, обращаясь к Борису.

- Это моя однокурсница, хочешь, познакомлю ?

- Конечно, прошу.

Во втором антракте состоялось знакомство. Я сморозил какую-то глупость о спектакле то ли нарочно, то ли по неграмотности, но знакомство состоялось и продолжалось более 30 лет. В начале я много от нее получил. В обращении с девушками, все-таки провинциализм во мне еще присутствовал, не говоря о застенчивости и неопытности. Она была старше меня на 10 месяцев и всю жизнь вращалась в Университетской среде. Ей нравилась моя влюбленность и, что я при ней. Называла меня «Мой паж».

Ее мать, Варвара Николаевна Тихомирова, милейшая, интеллигентная женщина - из купцов Вышнего Волочка. В свое время закончила Бестужевские курсы (первое в России высшее учебное заведение для женщин), на 12-ой линии В.О., где теперь географический факультет. Работала на физфаке в Университете до 17 года и после. Кто-то из профессоров соблазнил ее и появилась девочка Марина, росшая без отца. Я даже не знаю, помогал ли он им. Уже взрослой, замужней женщиной она увиделась один раз с отцом, но они оказались чужими и ненужными друг другу.

В театре, тут же, попросил у нее разрешения о встрече на набережной, после окончания занятий. Она согласилась. Я часто провожал ее, потом получил приглашение домой. Познакомился с ее мамой и стал завсегдатаем, но с предварительной договоренностью о дне прихода. Марина занималась музыкой и пением. Играла на рояле лучше, чем пела, голос сопрано, но резковатый.

Собирались гости по вторым числам (2,12,22). В будущем эта система сыграла с нами злую шутку. Подавался чай и какое-нибудь дешевое печенье. Приходили студенты и ее двоюродные братья. Разговоры были на всевозможные темы, кроме политики. Круг расширялся, но это было намного позднее. Как и положено юноше я ее любил и даже боготворил.

В школе все шло по-старому. С приятелями, о которых говорил, встречались и вне школы. Шаманин - «дворянская» шпана (ныне улица Куйбышева). Была еще шпана с улицы Зеленина. Как-то гуляли в парке Горького, где-то около современной станции метро и я наблюдал, как Шаманин сводил счеты с каким-то «своим» парнем - попросту подрались.

В школе он обозвал одну девочку из класса «занудой». Наш староста и комсомол устроили из этого случая конфликт на весь класс. После «проработки» заставили его публично извиняться.

Парень он был неглупый - закончил Горный. Как-то встретились чуть ли не в конце 50-х, но знакомство не возобновили из-за его жены. В Бокситогорске в 32 году, походя, ухаживал за одной коллекторшей, видимо она восстановила его против меня из-за нахального ухаживания, т.к. жениха во мне она не видела.

С Бончем дольше поддерживали отношения. По окончании школы он поступил в Университет. Среди студентов образовалась группа критически настроенная к обстановке в государстве. Они были не одиноки, но... ума имели достаточно, а начавшийся период не поняли. В результате, где-то в 32-33 гг. вся компания, как и другие такие же, поехали на Север. Сроки тогда еще давали небольшие и по возвращении он работал геологом в каком-то институте.

Из старой школы дружил с Лепешинским, у которого бывал дома.

Папа продолжал работать по картографии. Он рисовал карты бергштрихами и отмывкой, да еще прирабатывал в институте растениеводства (на Исаакиевской площади), рисуя пером разные колоски и растения. За бергштрихи платили 1 рубль за 1 квадратный сантиметр, за отмывку 25 копеек. Образец его работы имеется в моем архиве. Поля тоже работала, так, что жили не очень скудно.

В разговоре с одним из папиных сослуживцев я высказался очень резко, вернее невежливо. Он, бывший офицер, хорошо образованный человек вернулся из эмиграции, - не мог жить без Родины. Тогда еще разрешали и сразу не сажали. При разговоре он мне при папе сказал: «Вам надо уехать за границу. Там Вы получите настоящее образование». Я ответил (дословно не помню): «Покидать Родину в беде это нечестно. Если у нас и плохо, то мы сами как-нибудь разберемся».

Конечно, я обидел старика и, по требованию папы, на другой день пришел к ним на службу и просил прощения. Взгляда своего на этот вопрос я не изменил, но тогда не понимал, что многим людям невозможно было оставаться. Большинство эмигрантов сохранило любовь к России, что проявилось и во французском сопротивлении, и в других странах во время войны с фашизмом.

В наши годы немец Фальцфейн, владелец колоссального имения и заповедника «Аскания-Нова», собирает, т.е. покупает картины русских художников и дарит России.

Многие хотели бы сейчас вернуться, но как сказал кто-то из князей: «Нас не приглашают». Слова «не приглашают» можно понимать по-разному.

В 1927 году папа бракосочетался с Полей, иначе было просто нетактично, что создавало неловкое положение перед нашими родственниками, а главное, перед ней, отдавшей себя нашей семье. С самого ее приезда, родня относилась к ней очень хорошо, видя в ней бескорыстного члена семьи и добрейшей души человека.

На мне лежали обязанности колоть и приносить на 4-й этаж дрова, иногда ходить на Андреевский рынок за мясом и другими продуктами. Это началось чуть ли не со второго года жизни на Съездовской. Первый год, пока папа работал у Савкевича, заработок был незначителен. После перехода в Геолком научным сотрудником по картографии и сдельной работе, денег прибавилось. Питались мы просто, но сытно. Мясной суп, часто мясное второе, иногда и пшенная каша с изюмом. Покупали осетровые головы по 2 рубля за килограмм - великолепный получался суп. Колбаса и ветчина стоили недорого, так что и они попадали на стол. Из вторых блюд папа любил бараний бок с гречневой кашей, но я это блюдо не любил и всегда предпочитал пшенную кашу папиного изготовления.

Пришло время и начал писать стишки (таланта особого даже я не обнаружил), - все этим перебаливают. Стимул - образ Марины. У меня они все

были переписаны. Но, когда я возвращался из Якутии - вещи оставались в Москве у Зверева. Писанина вся была в отдельном свертке и его забыли в багажнике такси. Все вернули после розыска, кроме этой тетради, но кое-что хочу восстановить по сохранившимся черновикам.

Учебный год шел к концу, дела были плохи. Надежды на аттестат, чтобы идти в Горный не было. Потом я понял, что это можно наверстать.

Вдруг в школе объявили о приеме на курсы коллекторов-геологов для разраставшихся снежным комом геологических работ. В школе на мое заявление посмотрели косо - все равно у него ничего не получится. Но тут они ошиблись. Память на слух у меня была прекрасная.

Народ был собран из учащихся нашей и других школ, а также выпускников. Преподаватели прекрасные: Домарев - общая геология, Глазковский, профессор Горного - теория опробования месторождений, Артемьев - минералогия и кристаллография (для меня самый тяжелый предмет из-за плохого знания оптики) и другие.

Я кратко записывал только главные теории и определения - что к чему. Преподаватели поспрашивали один-два раза и оставили меня в покое. В итоге я получил все хорошие отметки. А по кристаллографии пришлось взяться за учебники, а потом сдавать.

В школе мне выдали аттестат: «Окончил 8 классов и прослушал 9-й класс» - не блестяще. Но меня успокаивал Борис Вревский, который все классы шел еле-еле и получал неуды, потом с трудом переводился в следующий класс. Ох, как много было легкомыслия в моей незрелой голове. Многие обвинили бы отца. Но он и сам, без помощи своего отца пробивал себе дорогу. Поучения не помогают, если сам не понимаешь.

Нас направили в Геолком, который разделили на институты. Я попал, со своей однокурсницей, в институт цветных металлов - Инцветмет и был назначен в Минусинскую экспедицию Домарева. Начальником Темирской партии был некто Хитаров Николай Иванович, геохимик, будущий член-корреспондент Академии Наук.



В Темирской партии.


Сборы! Тогда было просто, без излишней бюрократии. Начальнику партии

выдавали определенную сумму денег. Мне было поручено закупить снаряжение. Лабораторное оборудование мы закупали вместе с Хитаровым. Никаких фондов и нарядов. Приходи в специальный магазин, выбирай, плати деньги и уходи. Для отчета давали товарные чеки.

Седла верховые и вьючные, чемоданы вьючные, уздечки - все было в изобилии. За аналитическими весами не надо было гоняться и получать по фондам.

По окончании полевых работ начальник партии отчитывался на научном Совете и, если работа получала положительную оценку, то и бухгалтерия принимала денежную отчетность без придирок. На многие оплаты предъявлялись расписки, даже не заверенные. Еще работали люди, воспитанные на абсолютной честности в служебных делах. Кстати, честность среди геологов сохранилась дольше, чем в других профессиях.

Упаковались, сдали багаж на железную дорогу и вчетвером - еще две коллекторши, Лида Акацатова и Евдокия - недоразумение в женском обличье, выехали, через Ачинск на станцию Уйбат. По дороге можно было купить всевозможную еду, причем каждая станция отличалась своими продуктами. Буй - сыр, Котельнич - яйца, Галич - рыба, Барабинские степи – масло и мясо, Мариинск - мед. Жареные куры, ряженка, калачи, картофель вареный - на всех станциях. Ехал по сибирскому пути второй раз, но также, с интересом, смотрел из окна на меняющийся пейзаж, станции, людей.

Сейчас мы летаем и по сути ничего не видим. Для меня, столько раз проезжавшего этот путь Ленинград-Новосибирск-Красноярск-Иркутск-Чита- Владивосток все знакомо. И теперь «самолетка лучче». Все меняется и даже продуктов на станциях не стало. Одно время милиция гоняла от поездов женщин с продуктами, а в поездах стали кормить хуже. Но это произошло позднее. Ехали мы поездом с вагоном до Абакана.

Посмотрели Новосибирск (бывший Николаев). Провинциальный, пыльный, только в центре каменные дома. Мы, молодежь, а ехало много, захотели позавтракать и уселись чуть ли не на середине улицы. Как же - мы ленинградцы, а тут какая-то грязная провинция.

В конце 29 года экспедиция организовала основную базу на станции Шира. Отсутствие связи Уленя с миром создавало организационные неудобства, а Шира находилась на железнодорожной станции. Зверевым отвели саманный дом, Андрей завел двух собак, от которых все окрестные получали трепку. Пару раз я приезжал к ним и наблюдал за таким развлечением.

Мы вышли на станции Уйбат. Наняли лошадей и поехали. Дорога по степи, покрытой маргаритками. Придвинулись сопки, поросшие редким лиственничником. Переехали речонку Бею и в гору. Чуть ниже, за перевалом, три свежесрубленные дома.

Раньше нас приехал прораб-буровик, который и строил эти дома для будущих бригад. Мы заняли одну пятистенку. В одной половине Хитаров с женой и крохотным ребенком, а во второй нас трое. Для женщин поставили в комнате палатку. Спали на раскладушках конструкции Грум-Гржимайло. Они складывались в брезентовую трубку и не занимали столько места как современные, но сложнее в изготовлении.

По обе стороны перевала высились увалы, где-то под 1000 с лишним метров. Все склоны гор с севера покрыты лесом, а южные - без растительности, с невысокой травой. Южная гора Темир, от нее и название партии. На самой вершине небольшое углубление, куда мы ходили на свидания. С вершины открывался вид на вьющуюся глубоко внизу долину реки Ини, а далее шли невысокие хребты. Над ними высилось Белогорье, но на 60 км ближе, чем от Уленя. Как мне хотелось туда забраться, но не пришлось - далеко, километров 50-60. В соседнем колхозе Хитаров нанял на все лето «ходок» с двумя лошадьми и кучером - он же конюх и всего за 150 рублей в месяц.

Между мной и Лидой были распределены обязанности: я должен был документировать выработки и быть снабженцем по питанию для всей партии. Лида ведала кладовой и опробованием горных выработок, с приготовлением проб для химического анализа.

Проходкой канав и шурфов ведал прораб Николай, случайно попавший в столь отдаленные края. Он происходил из обедневшей и пролетаризировавшейся дворянской семьи. Рабочие местные, в прошлом большинство из них старатели. Запомнился один - Зерва, из хохлов, когда-то массами, из-за безземелья, переселившихся с Украины и осевших навсегда. В прошлые годы занимался контрабандой золота в Туву, оттуда привозил далембу, темно-синий очень ноский материал из хлопка. С усилением охраны границы пришлось от этого занятия отказаться и перейти к кайлу и лопате.

Мужик здоровый, хитрый, имевший вес среди рабочих. Уже в 53 году, работая на Тее, услышал, что он поблизости заведует мельницей, но я так и не собрался съездить.

Пришел я впервые на шурф, спустился, геологическим молотком постукиваю и ничего не узнаю. Зарисовал, где ясно, что порода и где имеются вкрапления медных минералов и пирита (сернистое железо в форме отдельных и сросшихся кристаллов кубической формы). Принес зарисовку и образцы к Николаю Ивановичу и он объяснил, что к чему.

Месторождение приурочено к тектоническим разломам и трещинам, по которым проникали магматические жидкие и газообразные рассолы. Они были разной температуры и изменяли состав окружающих пород, а заодно оставляли рудные минералы. Такие месторождения назывались контакто-метаморфическими, а часть пород, наиболее подвергавшаяся воздействию гидротермальных растворов, - скарнами. Понемногу я разобрался в породах. С минералами было легче.

На другой стороне нашей перевальной долины были вскрыты метаморфизованные известняки - кальциты. Розово-желтые крупные кристаллы до 1-2 см, ромбической формы, слившиеся в большой массив, были изумительно красивы. Такого кальцита я больше не встречал.

По вечерам переписывал дневную работу в специальный журнал. Но Хитаров не оставлял меня в покое и поручил купить корову. Ближайший колхоз, где был и магазин, располагался километрах в 10. В нем торговали водкой, которую продавали только в придачу к купленной косе, топору и т.д. Корову купил, рублей за 50-60.

Пригнали, но рабочие колоть отказываются: «Не умеем, не приходилось». Они, конечно, издевались над городскими жителями - пусть сами попробуют. Николай Иванович обратился ко мне - не возьмусь ли я за столь незнакомую операцию. « Попробую», - неуверенно выговорил я. Наточил нож, взял топор, привязал несчастное животное к дереву и ударил обухом по лбу. Она упала и тут я перерезал ей горло. Рабочие смотрят.

- Ребята, мне же ее не подвесить для снятия шкуры и разделки. - Тут они образумились и остальное прекрасно доделали сами. Мясо то и им было нужно.

Получал я 120 рублей в месяц, для тех мест большие деньги. За 60 рублей купил хороший шерстяной костюм.

Вначале питался у одной хохлушки за 30 рублей в месяц, но вскоре отказался. С утра жирная, жареная с картофелем баранина. С ума можно сойти человеку, привыкшему утром к чаю с бутербродами. Тогда мы стали сами готовить на троих. И дешевле, и блюда по нашим вкусам.

Понемногу ухаживал за Лидой. Чернявая, смешливая, темпераментная, но мало интересующаяся литературой, поэзией и т.п.. Ходили гулять на Темир и устраивались в ложбинке на вершине любоваться природой и Белогорьем. Болтали о том, о сем. Оказалось, что они трое, окончив школу в Симферополе, подались в Питер. Вторая, Ирина, по мужу Захарьевская, окончила технологический институт, а третья - горный. Лида, по своему развитию не поступила в ВУЗ и пошла на курсы - главное остаться в Ленинграде.

Все трое по южному меркантильны, из-за чего у Ирины с мужем не совсем ладилось, тем более свекрови она не нравилась. Конечно, мне такие психологические нюансы и в голову не приходили. Кровати у нас с Лидой стояли рядом и были разъединены только стенкой палатки.

Прибыли геофизики, возглавляемые отцом моего друга Юрием Николаевичем Лепешинским и с ним четыре наблюдателя студенты - двое мужчин и две девушки. Все из старых интеллигентных семей. Помню только Наташу Горбунову, с которой мы часто катались по воскресеньям на частных лошадях. День - 5 рублей. Наташа - интересная девушка, не так лицом, как развитием, причастностью к настоящей культуре. Ездили, говорили на разные темы, но романа никакого не возникло, во всяком случае с ее стороны. Все они жили в палатках, но по вечерам часто собирались у нас, пекли коллективные блины.

Образовался обычай. Мужчина кормил блином свою соседку, а она его. Блин намазывался, разрезался и на вилке подавался. Беззаботное было время.

Из мужчин самым образованным был Нехлюдов - известная фамилия. В 6 утра Лепешинский затапливал железную печурку в палатке, ставил чайник и садился на складной стульчик у входа в палатку. Вся партия начинала быстро шевелиться - есть, собирать инструменты и удаляться. Как только люди уходили Юрий Николаевич удалялся в палатку, пил чай и ложился досыпать. Все полигоны были распределены и размечены. Для него были интересны только результаты - вот зимой он ими и займется, а сейчас лето - отдых. Он, повторяю, был одним из основателей геофизики в СССР.

Для поездок в магазин, особенно за вином, был у меня старый, сивый жеребец, но бегал он быстро. Как-то 10 км туда и обратно, через два увала, мы с ним пробежали за 50 минут. Однажды случился казус. Заседлав лошадь и подтянув подпруги седла, надо проверять затяжку – лошадь в это время надувает живот. Я не проверил и на повороте при быстрой езде, седло сползло на бок - еле успел соскочить, а мог попасть под копыта. Все познается на опыте. Конь сибирский хоть и старик, но был отменный бегун.

Собрались однажды на охоту за Иню. Пока сборы, то да се, я попросил спутника зарядить мне патроны. Выехали поздно, а расстояние всего-то километрах в 10-12. Я один знал дорогу и вот, благодаря редкому качеству - ночному зрению, правил почти незаметной дорогой до места, хотя и наступила безлунная ночь. Где же оно то мое зрение?

Всей компанией убили тройку глухарей. Мне не повезло. Стреляю в глухаря с 10 метров, а он ноль внимания. То ли пороху мало, то ли дроби, но урок получил - патроны заряжать никому не доверяй.

Идя с охоты к лагерю, решил сократить путь, - река в этом месте делала петлю. Пошел через перевальчик. Оказалась старая гарь. Повалившиеся деревья лежали одно на другом. Иногда шел на высоте 1-1.5 м. В результате потратил на час больше времени.

Ходили еще раз на Иню с Хитаровым и консультантом - геологом из США. Он на реке нас фотографировал. Где-то сейчас этот снимок?

Любовь с Лидой требовала много времени, тем более что стенка палатки легко поднималась. Не высыпался и как-то на склоне горы заснул в траве и потерял пикетажную книжку со всеми записями по документации выработок, а она считается основным документом. Хитаров разругал меня и приказал в два дня снова все задокументировать. Виноват сам, а расстроился и даже слезы появились. Пошел жаловаться Юрию Николаевичу. Он посмеялся, налил две рюмки водки и произнес, на юморе, какую-то сентенцию типа: « Сам виноват, сам и исправляй».

Продолжал ездить за мясом и однажды купил за 16 рублей барана, потянувшего на 32 кг. Из-за нехватки овощей послали меня в Абакан, на рынок. Чего только на базаре не было! Помидоры, огурцы, арбузы. Со спутником, одним рабочим, мы купили ящики, наняли подводу до станции, погрузили в багажный вагон и разгрузились на станции Уйбат. После столь удачной поездки мы с ним изрядно выпили и только с полдня погрузились на ожидавших нас лошадей.

Пробовал Хитаров приучить меня к геологической съемке, но что-то не особенно получалось. Меня больше влекла организационная работа, а выискивать характерные для данной местности камушки было скучновато. Опробование выработок и то было интереснее. Наметить борозду, сколоть точно по размеру породу куда привлекательней.

Заболела, внезапно, жена Хитарова, что-то по гинекологии и он срочно увез ее в Абакан. Восьми или десятимесячного ребенка оставили на попечение Лиды и Дуни. Как могли они его накормили. Пришло время спать. Уложили на раскладушку в комнате родителей и предложили мне с ним спать. Опыта обращения с детьми ни у кого из нас не было. Лег я на ту же раскладушку и мы с ним до утра прекрасно проспали. Спокойный, чудный был ребенок. В дальнейшем, лет через 20, был у них дома и посмотрел на здорового крепкого парня.

Приближалась осень - конец работы. Первыми уехали геофизики, за ними строители. До получения результатов поверхностной разведки, вопрос о бурении отпадал. Где-то в сентябре уехал и Хитаров с семьей и Дуней. Нас оставили с Лидой кончать выработки, а «потом» нас вызовут.

Рабочие нас пугали. В Урянхае остались отряды Семенова и они могут нагрянуть, ограбить, убить. Мы побаивались, хотя в разговоре и решили, что несколько человек, без всякого имущества и запасов продовольствия вряд ли их заинтересуют.

Деньги нам переводили и когда разведка закончилась рабочих рассчитали и они разъехались. Нам из Ленинграда никаких приказаний. Тогда мы сами решили возвращаться. Перед отъездом я заказал «борловую» шубу из меха азиатской серны. Мех длинный, теплый, но волос ломкий, как у оленя и не терпит перепада температур - начинает лезть. В Л-де, где я «фасонил» этой шубой, от меня шарахались в транспорте, т.к. шерсть оставалась на одежде соседей.

Собрались и выехали до Ачинска. Ожидая поезда, ходили по городу, а нам вдогонку неслись возгласы ребят: «Артисты с погорелого театра».

По дороге, в Барабинской степи, я купил для дома заднюю часть барана и сливочное масло и сдал на хранение в вагон-ресторан. На этот раз все кончилось благополучно. Продуктом дома были довольны, т.к. все продавали по карточкам.



Зима 31 года.



По геологии из партии я почти ничего не вывез. «Камушками» интересовался, а сутью очень мало - видимо чистая геология была не моим призванием. Папа был в курсе моей жизни, я часто писал ему письма.

Сперва баня с паром, потом «моя» парикмахерша на углу Большого и 1-ой линии, а дальше на свидания - к Марине, матери Андрея, к Лиде, к Вревским.

У Марины встретился со старыми знакомыми - ее сокурсниками: Черниковым С.С., будущий доктор исторических наук по археологии, главным образом кочевников, Кацнельсон И.С., его книга о путешествии А.К.Булатовича по Эфиопии и о короле Менелике.

Познакомился с Николаем Палицыным, потомком Палицына, сыгравшего роль защитника России от самозванцев и прочих «поляков». Собирались по-прежнему на вторые числа. Чай, печенье, иногда кто-нибудь приносил бутылку вина и ее хватало на всех. У них дома, на углу Соляного переулка и улицы Пестеля мне было интересно, хотя сам я больше молчал - они знали больше чем я.

Довольно часто ходили с Мариной в филармонию или в Мариинку, в первую чаще. И я ей благодарен за то, что приучила меня к серьезной музыке.

Марине я нравился как «хорошенький мальчик», недаром их домработница говаривала: «Наш ангелочек пришел», но как весьма и весьма практичная девушка видов на меня она не имела. Кто я такой? Никто, с точки зрения положения в будущем - паж, - очень удобен. Но я то, дурачок любил ее, свою «королеву», которой, как оказалось позднее, она никогда не была. Учеба и занятия музыкой - времени на все не хватало, тем более, что одно время она занималась акробатикой и при мне, как-то закинула обе ноги за голову. За все бралась, но видимо себя по-настоящему не находила.

Очень обаятельна была ее мама. Она рассказывала о Бестужевских курсах, о прошлой, дореволюционной жизни. Любила молодежь – всю жизнь среди студентов.

Лида жила с Ириной Конжуковой (Захарьевской) в маленькой комнатенке, снимаемой в квартире солидного немца мастерового. За Ириной уже ухаживал будущий муж, кажется Всеволод. Ирина ему объявила, что они поженятся только после окончания института. Ширококостная, крепкая, некрасивая, с пористой кожей лица, но с удивительно выразительными, говорящими глазами, обаятельной улыбкой и умением себя подать. И вот у такой казалось бы «замухрышки» всегда была уйма поклонников, причем весьма неглупых и образованных людей. Природный дар свойственный не многим.

Лида была намного проще и менее развита. Наш роман продолжался. Я даже приводил ее домой. Папе она понравилась.

Читатель может спросить: как совместить два романа одновременно? Марина была недоступная королева, и я не смел о чем-либо мечтать, а Лида девушка, на которой можно жениться. Но она, как и Ирина была южанка и не торопилась выходить замуж, тем более за мальчишку 20 лет, да еще без своей площади. Но мы встречались, целовались, ходили в театр и, даже Новый год - 1931, дружно встречали в их компании, но дальнейшей связи с мужской частью не получилось.

Иногда с папой посещал мать Андрея - Надежду Васильевну. Несмотря на солидный возраст, более 65, она всегда была затянута в корсет. Я ей рассказывал о Сибире, о жизни Шуры и Андрея, а она - о людях посещавших их дом до революции. Особенно о детях историка Соловьева, братьях: Владимире - философе и поэте («Оправдание добра» – сейчас его вспомнил) и Всеволоде - известном, в свое время, писателе исторических романов. Мы зачитывались «Хроникой семьи Горбатовых» – от времен Екатерины II до середины следующего - XIX века.

Раза два в ту зиму я и Боб Коишевский сходили в «Канальчик», «Восьмерка», а теперь «Чайка». С него началось мое ресторанное воспитание. Тогда и кормили лучше и цены были ниже. Мне понравилась обстановка, еда по заказу - к чему я не привык, музыка, разговоры и непринужденность.

Чем же я занимался в начале зимы? Прикрепили к одной из партий для вычерчивания карт - помогла папина выучка. Но... после обеденного перерыва голова склонялась и наваливалась дремота. Еще бы - то в театр с Мариной, то засиживаешься в гостях, а надо еще добираться до дома.




Казахстан


Где-то в феврале, начале марта вызывают в отдел кадров и направляют в Усть-Каменогорскую геологоразведочную базу. Начальник - некий Сергей Михайлович Глебов. Инженер новой формации, член партии, научившийся исключительно командовать, но организационные способности отсутствовали.

Я пригласил Лиду, но получил категорический отказ. Думаю, что уже тогда она считала меня не подходящей парой из-за отсутствия перспективы сделать карьеру и стать добытчиком денег.

В Ленинграде уже ввели карточки, главное на хлеб, но нам его хватало и Поля даже меняла на молоко.

Выехали поездом до Новосибирска, с пересадкой на Семипалатинск. Нас было трое: я, Коля Комаров - крупный добродушный человек, немного старше меня и девица, тоже коллектор. В Новосибирске зашли в ресторан «Интурист» и лицезрели Нату Вагнадзе, красивую грузинку и известную киноактрису того времени.

Семипалатинск - раскинувшийся в степи городишко, с частными глинобитными домами, не мощеными улицами, летом окутанный пылью. Каменных зданий или 2-ух этажных деревянных мало. В 1988 году, возвращаясь из Нерюнгри, в Томском аэропорту разговорился с семипалатинским жителем. По его словам город остался такой же неблагоустроенный и грязный.

Прожили мы в гостинице управления недолго. Отправили в Усть-Каменогорск на паре лошадей, без перекладных, за 200 километров. Стояли морозы за 30. По легкомыслию, хотя и в валенках, умудрился отморозить на ноге большой палец, так что потом слезли и кожа и ноготь. Ехали мы дня четыре с ночевой в деревнях.

Дома в деревнях глинобитные, с маленькими окнами. В одной деревне спали на полу закутавшись в тулуп. Всю ночь плакал ребенок, но, решив, что меня это не касается, спал как следует.

Дорога очень однообразная с редкими деревнями. Кругом малоснежные равнины, вдали мелкосопочник, а на горизонте - горы. Скучно смотреть

на эту местность и я больше дремал, закутавшись в тулуп.

Наконец Усть-Каменогорск. Старый, уездный городишко. Основан как пограничная крепость в 1720 году. Сегодня областной центр с предприятиями цветной металлургии и машиностроения.

Через несколько дней направили на рудник «Глубокое», вниз по Иртышу километрах в двадцати. Поселили в доме директора. Жил он вдвоем с сестрой. Оба холостые, некрасивые, маленького роста. Он поручил мне описывать геологическую картину забоев и наличие рудных минералов. Рудник затопили во время гражданской войны и при мне было откачено только девять из десяти горизонтов.

Как-то директор поручил осмотреть 10-ый горизонт, не вполне откаченный. Дали «карбидку» (лампа) и заколенники. Спустился по лестницам ствола и сразу в воду выше колен. «Карбидка» освещала небольшой круг. Вдруг свет погас. Верхняя часть карбида отработала и вода не проходила к свежему. В сплошной темноте, только со спичками, добрался по штреку до кучи породы. Разобрал лампу, очистил верхнюю часть и свет снова вспыхнул. Стены штрека и забоя оказались слабо рудоносными, но зарисовку все равно пришлось делать.

В соседней деревне жил молодой горный мастер. С ним подружились и вместе частенько прикладывались к стопке. Закуски у них хватало.

Вздумал проехать в Усть-Каменогорск. Дали лошадь с кошевкой. Заехал к приятелю, выпили и я покатил. Мороз был под сорок. Замерз и часто выскакивал и, держась за задок кошевки, бежал пока не согреюсь.

Заехало в «Глубокое» большое начальство, в том числе Кузьмин-Караваев - известная в горном мире личность, но позднее, как и «положено» репрессированная. Меня на это сборище, конечно, не пригласили.

Через некоторое время Глебов забрал меня в Зыряновскую партию. Это еще 200 километров, сперва до пристани Усть-Гусиная (ныне залита водохранилищем Бухтарминской ГЭС).

Зыряновск тогда был рудничный поселок, частично расположенный по склону, а основная часть - вдоль маленькой речушки. Рудные тела проходили по вершине небольшого увала над поселком.

Поселили Глебова вместе с главным механиком Крашенинниковым, потомком известного путешественника. Занимали одну половину дома, во второй жил главный инженер Мишарин с семьей. Инженер старой школы. У них даже был рояль, на котором играла его жена.

У нас на троих две домработницы. Одну оплачивал рудник, другую мы. Первая - жена бывшего царского полковника. Очень милая и уютная старушка и прекрасная повариха. Вторая - девчонка, для уборки и прочих мелких дел.

На Пасху наша хозяюшка устроила настоящий пасхальный стол с куличами, пасхой и прочим. Тогда впервые познакомился с нельмой, да еще горячего копчения. Удивил меня также и торт с добавкой ягод черемухи. Мой «партиец» Глебов не отказался от праздника.

Часть горнодобывающих предприятий на Алтае и реке Лене была сдана Лениным в концессию англичанину Уркварту. Сталин, в конце 20-х годов начал ликвидировать концессии. Для их приемки организовали Ленабанк. Но первое время порядки «проклятых капиталистов» оставались, для ИТР конечно. На необходимые продукты выписывали заявку, с ней я шел к директору - Сергею Ивановичу Берго, он, не глядя подмахивал, я отправлялся на центральный склад, узнавал, что есть по сортности и отдавал заявку зав складом. В тот же день возчик доставлял требуемое.

Продуктов было изобилие и папиросы курили только дорогие. Так что моей зарплаты хватало только на питание. Видя такое положение и не заслужив особой «симпатии» Глебова, попросил перевести меня в общежитие для ИТР, где получил отдельную комнату. Там же столовая, где весьма неплохо и недорого кормили.

Сохранялось и еще одно преимущество. В любой день можно было заказать верховую лошадь, которую приводили к дому. Так что имелась возможность объездить окрестности, как по делу, так и из любознательности. Вокруг Зыряновска голые сопки, а к северу, у реки Бухтармы начинался лес и невысокие горы.

У Берго имелась жена Татьяна Ивановна, из московских купчих. Работала бухгалтером. Я часто к ней заходил. С ней можно было поговорить на литературные темы. Писала стишки. Помню только начало одного: «Голубые песцы - это лунные дети..». Раза два Берго брали меня прокатиться на их «Мерседесе».

Как-то приехал на рудник американский консультант и поселился у Берго. При отъезде он подарил Сергею Ивановичу охотничье ружье, а после отъезда муж изрядно «поучил» жену и она несколько дней не выходила на улицу.

Только Крашенинников и Татьяна Ивановна были интеллигентными людьми. Особенно интересным собеседником был первый. Он много знал и мне рассказывал.

Как я уже писал, кварцевые жилы проходили по вершине хребтика. В результате эрозии весь склон к речушке обогатился золотом. Уже после моего отъезда кто-то промыл поверхностные пески и обнаружил золото. Начался ажиотаж, тем более начальство поддерживало старательство, т.к. промышленная добыча тонкого слоя на большой площади не рентабельна.

Рудник не был разведан на глубину и задача нашей буровой партии состояла в том, чтобы «подсечь» жилы на глубине. Так как добыча руды велась и обеднения не наблюдалось, выстроили обогатительную фабрику и уже при мне пустили.

Начали собираться изыскатели. Первыми приехали геофизики для выявления рудных тел и месторождений. Возглавлял экспедицию крупный геофизик (потом сидел). Уже в 80-ом году я говорил с ним об устройстве на работу Никиты (Миша Порывкин?). Партией руководил Соловьев, потом преподававший в МГУ. Прорабом был Коля Сочеванов - с ним мы имели приятельские отношения. Но, когда он стал доктором наук, мы разошлись. Ученые не особенно жалуют производственников, особенно в моем положении.

Было и «чудо природы» - Сергей Михалков, попавший по знакомству. Единственно, к чему его смогли приспособить, - растягивать кабель. Так его и звали - «инженер по кабелю». Писал стишки, над которыми посмеивались, - непривычен был стиль для людей, воспитанных на классике. Позднее он стал известен басней «Бобер и лиса».

Приехали и девушки - наблюдатели. Из-за одной мы с Сочевановым даже подрались - кому владеть. Часто выпивали, в основном медовуху, приготавливаемую попадьей, да и другими. На деньги брагу не продавали - меняли на вещи, в основном на белье.

Когда меня перевели в общежитие, хозяйка продала поросенка, но ловить не стала. Взялся за ружье, но дробь на него не подействовала. Пришлось на него падать и резать. Геофизики, узнав о таком событии, шутили: «Что же ты к нам его не тащишь?»

Приехали два геолога для съемки: Иван Зубарев, худощавый, суховатый, но в меру компанейский. Но любимцем всех стал Борис, небольшой, коренастый, с черными кудрявыми волосами, из ташкентского университета. Общительный, веселый, добродушный, умница. Великолепно играл на гитаре. Запомнилась его коронная песня: «Соколовский хор у Яра был когда-то знаменит..». Они вскоре отбыли километров за 15..20 и открыли два новых месторождения.




Часть IV


Колыма - историческая справка



Первая возможность уехать на Колыму представилась весной 1931 года. Кто-то в Геолкоме рассказал о геологе Цареградском, который собирается на Колыму и набирает людей. Нашел его через дядю Борю Карпова. Он дал согласие взять меня рабочим. Насколько это было серьезно - не знаю, но папа отговорил меня. Он пожалуй не совсем представлял себе, что это за край и боялся за меня. Тогда и я не был подготовлен к подобным экскурсиям. О Колыме - втором Клондайке большинство из нас, будущих геологов имели весьма смутное представление.

Кратко об истории золотой Колымы. Были непроверенные сведения о наличии признаков золота на северо-востоке. Его искали даже американцы, считавшие, что золотой «пояс» тянется от Калифорнии до Аляски, «перескакивает» через Берингов пролив и далее проходит через Колыму, Алдан, Витим и Алтай. Начало золотодобычи положил Алтай, затем Витим и последним Алдан. В дореволюционной России, около Охотска велась незначительная старательская добыча. Небольшие россыпи были обнаружены старателями из Америки(?).

Первооткрывателем Колымского золота считают дезертира с войны 1914 года, татарина Сафи Шафигуллина по прозвищу «Бориска». Сперва он искал золото в одиночку. Затем подобрал компанию таких же горемык, но позднее снова превратился в старателя-одиночку. Бродил по долинам речек и ручьев, бил неглубокие шурфы и промывал, промывал добытый грунт.

Не имея опыта настоящего старателя, типа уральских хорошо описанных Бажовым или витимских, даже как практик, не зная законов образования россыпей, «Бориска» все же кое-что намыл. Этот песок в кожаном мешочке был найден в старенькой палатке, а сам старатель мертвый сидел на земле у шурфа. Весь шурф был оплетен суровыми нитками, которые, цепляясь за ветки кустов и деревьев, тянулись от палатки к шурфу, много раз обвивая как шурф, так и его самого. Нитяное оплетение казалось наполненным таинственным значением.

Когда я писал эти строки, мне пришла мысль, что смерть, возможно, наступила весной, когда морозы сдали, а снег еще был. Умер он от голода, а перед этим ослеп от весеннего света. Мартовское и апрельское солнце на севере, пока снег не стаял, без очков приводит к острым поражениям глаз. Он ничего не видел, но приходил к шурфу, куда его тянуло единственное, что поддерживало все годы - мечта о золоте. Боясь не найти дорогу к палатке, он ходил туда и обратно со шпулькой ниток.

Слухи о «Борискином» золоте, в связи с революцией, гражданской войной, которая закончилась на побережье Охотского моря в 23-ем году, а в дебрях Колымского края только в 25-ом, распространялись медленно. Бывшие спутники «Бориски» - Михаил Канов, Сафи Гайфуллин, а с ними и другие старатели-землепроходцы летом 26 года направились к месту, где старательствовал «Бориска». С помощью якута, нашедшего «Бориску», добрались до Среднекана, разыскали один из его старых шурфов, углубили до плотика (коренной породы) и стали разрабатывать небольшой золотоносный пласт. Следом за ними в феврале 27-го года появилась еще партия старателей во главе с Поликарповым. Именно он, выехав в Охотск, передал заявку на россыпь в долине Среднекана.

В архивах Горного департамента было обнаружено сообщение горного инженера Розенфельда о находке им кварцевых золотосодержащих жил по дороге от Охотского побережья на Колыму, куда он ездил по каким-то поручениям торговой фирмы Шустова.

Раз появились старательские артели, тут же возникла контора «Союззолото», базировавшаяся на Среднекане. Контора «обеспечивала» старателей питанием и принимала золото. Транспортом служили лошади и олени. Золото было, но не в таких количествах, чтобы «Союззолото» занялось

этим районом вплотную. От ближайшего населенного пункта на охотском побережье - рабочего поселка Ола, Среднекан отстоял на 400 км. Количество старателей увеличивалось, а лошадей не прибавлялось. Люди на Среднекане голодали. В лучшем случае питались мясом лошадей, павших на вьючной тропе к побережью. Поселялись около трупов, пока их не съедали. Относилось это к замерзшим трупам. С октября устанавливаются устойчивые отрицательные температуры, а снежный покров невелик. Глубокий снег на Колыме встречается только в распадках и местах наддува.

В 1928-29 гг. на Колыме работала экспедиция, возглавляемая Билибиным и Цареградским. Она, по существу, и является научным первооткрывателем Колымского золота. Сведения об открытии были сообщены правительству, которое остро нуждалось в золоте для обеспечения закупок за границей. Начиналась первая пятилетка. Страна была разрушена. Европейские страны и разговаривать с нами не хотели о кредитах. Торговать еще было почти нечем. Оставалось золото, а запасы его были незначительны.

Вторая экспедиция Цареградского в 30-31 гг. подтвердила первоначальный вывод о большой золотоносности района. «Союззолото» только, только справлялось с приисками и рудниками в более или менее обжитых районах Алдана и правительству стало ясно, что «Цветметзолото» не поднимет в необходимо кратчайший срок край площадью почти 2 млн. кв. км. От Москвы до Владивостока по железной дороге 9.5 тысяч километров, от Владивостока до бухты Нагаева Охотским морем 2.6 тысячи километров и от бухты Нагаева до реки Колымы бездорожьем через горные хребты 400 км. Коренного населения - якутов и эвенов на всех 2 миллионах квадратных километров сотня, другая, да палатки старателей, - вот и все в среднем и верхнем течении Колымы.

СТО (Совет труда и обороны) решил передать все это наркомату внутренних дел. Самое главное - наркомат имел рабочих, - заключенных без ограничения. Общая стоимость содержания заключенного почти равна стоимости вольнонаемного, но... заключенного не надо агитировать и зазывать, он будет жить в тех условиях, которые предоставят. Правда, в те годы и нашего брата бытовыми условиями не баловали, но об этом ниже.

Начальником «Дальстроя» НКВД был назначен один из интереснейших людей ленинской гвардии - Эдуард Петрович Берзин. Латыш, революционер, командир первого легкого артиллерийского дивизиона латышских стрелков охранявших Кремль и Ленина. В 1918 году английский дипломат Брюс Локкарт обещал ему 5 миллионов рублей за то, чтобы он поднял восстание в Кремле, убил Ленина и арестовал Советское правительство, а потом помогал англичанам захватить лесной Север. Берзин согласился, но начал торговаться и, получив 1.2 миллиона авансом, отнес их вместе с планом восстания Дзержинскому. «Тайм» писала: «Этот красный авантюрист запустил руку в нашу государственную казну и теперь потешается над нами с видом невинного младенца».

Невысокого роста, коренастый, с небольшой светлой бородкой, голова круглая гладко выбрита. Глаза большие, светлые со смешинкой. Взгляд цепкий, часто жесткий. Человек волевой и убежденный в силе своих идей.

10 января 32-го года Берзин, начальник будущего Нагаевского порта Лапин (латыш), доктор Пуллериц (латыш) и Александр Иванченко погрузились на пароход «Сахалин» (с ним мы еще встретимся). В Охотском море их ждал ледокол «Литке», на котором кончился уголь. Его должны были перегрузить с «Сахалина». Последние сутки перед встречей на «Литке» топили котлы шлаком, облитым маслом и краской, стойками, трапами, старой мебелью и прочим.

Прибыв, после встречи с «Литке», в бухту Нагаева Берзин обнаружил там пароход «Теодор Нетте», который, не успев разгрузиться, вмерз в лед и вынужден был остаться на зимовку.

В сыром, промерзлом домике остановились приезжие. Заведующий конной базой Луненко сообщил, что работы на приисках давно прекращены, люди голодают. За Луненко пришел Домбак - управляющий местной конторой «Цветметзолото»: «Летом забросили продукты с расчетом до декабря, больше продовольствия в Нагаево не было. «Нетте» не успели во время разгрузить. Месяц назад направили на прииски колонну конного транспорта, но от нее ни слуху, ни духу... Пятьсот колометров... мороз 50-60 градусов, пурги».

Первый приказ Берзина в Нагаево гласил: «Объявляю территорию Тауйского сельскохозяйственного района: с запада - Становой хребет, с востока - гора Хавля, с юга - бухта Мотыклей и внутрь, на север, - по мере освоения..». Конца приказа не знаю, но знаю, что край подчинялся только Берзину, а он отчитывался только перед правительством.

У Домбака было 10 автомашин и десять тракторов. Берзин решил на машинах добраться до приисков или хотя бы до половины пути. К уму, воле и идеям нужно было добавить знание условий Севера или, хотя бы местных людей, знавших его. Надо было штурмовать два перевала Карамкенский и Яблоневый.

Вышли из Нагаево 6 февраля. Шли напролом по целику. Передняя машина зарывалась в снег выше радиатора. За восемь дней - 31 км. Вернулись. Берзин набросился на начальника колонны Борисенко, но увидев почерневшие, обмороженные лица смягчился.

В тот же день колонна повернула обратно. Впереди шли два трактора. На реке Хасын, на 87 км (теперь поселок Палатка - современный маленький городок) один трактор неожиданно ушел под лед вместе с трактористом. Опять вернулись.

Третий поход возглавил сам Берзин. Шли на тракторах. Так люди, приехавшие из Москвы и не представлявшие как начинать с меньшими потерями, набирались опыта. Билибин, Цареградский, Раковский и другие геологи имели опыт и знание Сибирских дебрей.

Карамкенский перевал был закрыт 4-ех метровой толщей снега, непроходимой для тракторов С-60. Берзин вызвал из Нагаево 50 человек с веревками, лопатами, палатками и горном. Наконец пурга утихла и выглянуло яркое солнце. Тракторист головной машины ослеп и, по открытии навигации, его отправили лечиться в Ленинград.

Передняя машина «лбом» таранила плотную снежную стену. Разрыхлив таким образом снег отъезжала и люди лопатами откидывали снег. Работали все, включая Берзина сильно обморозившего ноги.

Неожиданно трактор провалился под вспученный лед, но воды под ним уже не было. И тракторист, и машина были целы, но вылез он только с помощью веревки. Металл лопался от мороза, обмораживались руки и ноги, трескалась кожа на щеках, а дневную норму увеличивали.

Шестого марта, через месяц после выхода из Нагаево первой колонны, дошли до вершины Карамкена. Люди ликовали, целовались и качали Берзина, а он, взволнованный, забыл о своем положении и просил пощады: «Отпустите, батеньки!». Впереди был еще более трудный перевал - Яблоневый. Так начиналось беспримерное освоение Колымы.

Читая Лондона и других о Клондайке, после того как сам пожил на Колыме, а там климат суровее, понимаешь, - только государство с жесткой системой управления - диктатурой, может в этих условиях быстро и эффективно осваивать Север. Издержки станут более ясны из дальнейшего изложения. В итоге Север никогда не был убыточным - парадокс, но это так.

Премьер Канады Трюдо, побывав в Норильске в начале 70-х, сказал: «Хотя мы тоже северная страна, но такого размаха в строительстве себе позволить не можем».



Дорога


Что стало с Колымой через четыре года в 1936, расскажу по личным впечатлениям. В 35-ом году мне в пропуске на въезд в погранзону отказали. В январе, феврале 1936 года услышал, что один из помощников Цареградского - геолог Д.В.Вознесенский проводит набор. Я был с ним шапочно знаком, - встречались летом 35-го в «Чайке» и вместе ездили в Петергоф. Зашел в контору вместе с Еленой Михайловной. Договорились.

Также, как и в 35-ом заполнил анкету на 117 вопросов, теперь вдвоем и сдал на Литейном в здании бюро пропусков «Большого дома». Проходит неделя, другая. Ответа нет. Настроение падает. Если на этот раз поездка сорвется, то непонятно, что делать дальше? Где выход из тупика? За год я убедился, что в моем положении, в Ленинграде, приличной работы не дадут. Об отъезде в провинцию думать не хотелось, хотя под боком Танька и Ванька (??).

Пошел один в бюро пропусков.

- Для Ладыженского пропуск не готов?

- Нет. Вас просили пройти на 4 этаж в кабинет такой-то. Возьмите пропуск.

На лестничной клетке и в коридорах, как обычно в «Большом доме», пусто. Вошел в указанную комнату. За столом молодой человек чуть постарше меня с четырьмя «кубарями» (капитан на сегодня). Здороваюсь.

- Садитесь. Зачем собираетесь на Колыму?

- Два месяца сидел. Освободили без предъявления обвинения. Значит я не виновен, а поступить на работу трудно. Напоминают, что раз сидел, значит доверять нельзя. Контрреволюцией не занимался. Теперь меня, молодого человека, толкают к контрреволюционным идеям. Я геолог и на Колыме найду себе применение и там в системе НКВД будет спокойнее.

Он ничего не возразил, немного подумал и громко сказал:

- Мария! Выпишите Ладыженским пропуска, - из этой комнаты была дверь в другую.

- Мне позже зайти?

- Подождите здесь, - через пять минут (максимум!) пропуска были выписаны, подписаны и вручены.

В Ленинградском представительстве «Дальстроя» заключили договора с 15 апреля 1936 года. Я - на работу старшим горным смотрителем (старший мастер), а Е.М. - старшим коллектором. Получили аванс. Семья Мигай сильно волновалась. Куда? Замерзнете там. Условия жизни скверные.

Ехали мы через Москву. Остановились у Наташи Станкевич – дочери Натальи Павловны, жившей на территории транспортного института, в котором муж ее, Константин Иосифович Станкевич был доцентом. По мобилизации и собственной охоте он уехал на Колыму, где работал главным инженером УДС в поселке Мякит. Встречался с ним на Колыме всего один или два раза. В 37-ом его арестовали, осудили на 10 лет и оставили главным инженером там же, только бесплатно. Был расконвоирован, передвигался свободно и жил не в общем бараке. Отсидел он «от звонка до звонка». После освобождения реабилитирован, восстановлен в партии и какое-то время еще работал на Колыме. Вернувшись купил дачу в Лазаревском на Черном море.

Ехали поездом. Съездили к папе в Уфу. Надо было попрощаться, да и жену представить. Жили они с Полей на частной квартире, в комнате на два окна. Жили туго. До своего отъезда помочь было нечем. Единственным утешением было окружение - такая же ссыльная интеллигенция. Поля где-то работала, папе лишь иногда попадалась «халтура», - написать портрет какого-нибудь жителя. Сослать людей сослали, а побеспокоиться о трудоустройстве не сочли нужным.

Борис Коишевский со знаменитой тещей, Верой и дочерью ютился в 2-ух захламленных комнатах. Человек был явно не для нашей эпохи и он ей остался чужим. И не по политическим взглядам, твердых убеждений у него не было, а была ностальгия по прошлому и неприспособленность к жизни. Так он и умер в этой Уфе. Я любил его за мягкость, лиризм и душевность. И стихи писал неплохие («Прощай, Тригорское»).

Папа мне сказал, что он написал о реабилитации Ворошилову, который его знал по совместной службе в Красной Армии. В любой обстановке он оставался самим собой: собранным, ироничным и спокойным. Мог ворчать об отсутствии бумаги, о безобразиях с очередями, но к большой политике никогда не относился с точки зрения собственного благополучия.

Договорились о ежемесячном переводе ему 100 рублей. В этом вопросе в «Дальстрое» был порядок, какого давно не видел. В Московском представительстве оставлялись указания о том, кому, куда и сколько переводить. И, пока ты не уволен, в определенный день месяца твои деньги вручат адресату. Я никогда и ни от кого не слышал жалоб по данному вопросу. За нашу поездку папа уже не переживал так как в 30-ом году.

Дорога до станции Зилово за Шилкой была знакома, но каждый раз с удовольствием проезжал по ней. Знаешь, что из съестного и на какой станции продают, поэтому главное занятие в дороге - есть, выпивать, играть в преферанс, смотреть в окно, спать и разговаривать. Нигде люди не бывают так откровенны и доброжелательны как в дороге.

Несмотря на привычку к перемене мест, Владивосток поразил. Вокзал расположен почти на берегу бухты Золотой Рог, в то время основного пассажирского и торгового порта города. Бухта неширока - километр, полтора. Кругом сопки и город каскадами белых домов спускается к воде. Параллельно бухте, метрах в ста, за портовыми сооружениями проходит главная улица - Ленина, бывшая Светлановская. Город не удивляет архитектурой, но он жизнерадостен. Много хорошо одетых людей (Япония уже поставляет товары в счет КВЖД), фланируют лихие морячки торгфлота и военные. Шествует офицерский состав. Два знаменитых в свое время ресторана: «Золотой Рог» и более фешенебельный «Версаль», переименованный в 35-ом году в «Челюскинец».

Город возник во второй половине XIX века, как военно-морская база России и торговый порт. Основные жители: моряки, военные, купцы, ремесленники, чиновники, рабочие, китайцы и корейцы. В 36 году купцов, конечно, уже не было, чиновники были советские, а китайцев и корейцев - считанные единицы, - выселены за «тотальный шпионаж».

Нас разместили на Китайской улице, круто взбегающей в сопку. На самом верху были поставлены 100-местные палатки, куда нас скопом и поселяли. Называлось это «отель на свалке». Жили мы в них недолго и успели съездить на залив Петра на другой стороне полуострова, на котором расположен город. Там местность более равнинная и широкий залив заполнен большими и малыми судами.

Обедали в «Золотом Роге», но он не особенно понравился, так как напоминал таверну для моряков, но более высокого разряда, как по ценам, так и по обслуживанию и без частого выяснения отношений между посетителями.

Объявили, что наконец-то вышел из ремонта, после пожара в 34-ом году пароход «Сахалин», тот самый, на котором в 31-ом Берзин прибыл в Нагаево. Это было судно полуледокольного типа дореволюционной постройки, водоизмещением порядка 3-4 тыс. тонн. Он имел всего 6 или 8 кают. И, конечно, новички претендовать на них не могли. Для нас, а посадить надо было 650 человек, в твиндеке (подпалубные грузовые отсеки), переименованном нами в «свиндек», были установлены двухъярусные нары. Впрочем, настроение от этого у нас, да и у всех холостяков не испортилось.

Мы уезжали в неизведанные, легендарные края, все было впервые. И пароход у пассажирского причала всего в ста метрах от железнодорожного вокзала и синяя вода, и город, возвышающийся над нами, и оживленный рейд со снующими буксирами, катерами, лодками и важно входящими океанскими кораблями.

Твиндек освещался круглосуточно электрическими лампами, т.к. никаких иллюминаторов не было. Нары были установлены вдоль бортов. В свободном пространстве стояли сколоченные из досок и принайтовленные к палубе столы и скамейки. Кругом чемоданы, ящики, узлы и даже кадушки с фикусами. Часа через два мы отошли от берега. Все находились на палубе и прощались с «цивилизацией». Как только вышли из бухты, нас встретила небольшая зыбь, на открытом пространстве появился ветер, а небо начало заволакивать тучами.

Прошли остров Аскольд - небольшой, скалистый и ветер усилился, покачивать стало все сильнее и сильнее. Мы с Е.М. устроились на втором этаже - спокойнее. Как только началась килевая качка, багаж стал двигаться. Запомнилась картина, как кадушка с фикусом сорвалась и понеслась сперва в одну сторону, потом в другую. Чемоданы и ящики скользили как на льду. Многих начало укачивать, а значит и травить. Кто посильнее выбегали на палубу и склонялись над бортом. Е.М. в первый день укачивало терпимо, к утру качка стала бортовой и почти все лежали пластом. Шторм был небольшой, - 4-5 баллов, но для нашей посудины это было много из-за небольшой осадки и ледокольных обводов.

К утру в «свиндеке» стала такая атмосфера, что я предпочитал палубу. Свежий воздух, темная вода, медленно катящиеся волны и где-то не так далеко серое небо сливается с морем. Приходилось спускаться вниз к Е.М.. Ее я лечил по чьему-то совету лимоном, но от него, как я скоро убедился, делается хуже. К счастью мама произвела меня на свет с хорошим вестибулярным аппаратом. Ни на воде, ни в воздухе меня не укачивает. Тем не менее, я применял профилактическое «лечение» по папиному способу. У меня был в запасе спирт. Пропустишь граммов сто разведенного покрепче, закусишь, - тогда и на палубе жизнь кажется не только сносной, но даже прекрасной, тем более я впервые находился в море.

Во второй половине дня пронесся слух - будем заходить в бухту Ольги, что-то случилось с машинами, о чем капитан судна нас не информировал. «Слух» оказался правдивым и мы вскоре зашли в закрытую залесенными сопками бухту. На берегу виднелось десятка два деревянных домиков. Качка сразу прекратилась, пассажиры повеселели и высыпали на палубу. Кто-то спросил: «А что за ремонт?». Е.М. после морской болезни была не в духе и заявила: «Всех высадят, пароход перевернут, продуют и опять поедем!». Так как взрыва смеха не последовало, мне подумалось, что люди были настолько ошеломлены прошедшими сутками, что если и не поверили, то и не опровергли.

Ночью пошли дальше. Шторм утих и качка была незначительной. Утром показалась земля - вершина конуса вулкана, а потом и сам остров с домиками на берегу. Слева появился второй - плоский с небольшими холмами. Японские острова Ребун и Рисери, расположенные чуть южнее пролива Лаперуза. Мы шли между ними. На берегах видны поселки. Мною овладело чувство, знакомое многим путешествующим. Ты видишь чужую землю, где другие люди живут не так, как ты. Но их не увидишь, не побудешь с ними, не поговоришь. Возникает чувство чего потерянного, упущенного.

Тут впервые с нами заговорил в мегафон капитан: «Фотографировать запрещается, фотоаппараты уберите!».

Вскоре прошли пролив Лаперуза между Сахалином и Хоккайдо. Берегов почти не видно, вышли в Охотское море. Море, о котором столько прочитано. Море, овеянное именами Беринга, Шелихова, Баранова - землепроходцев, которые выбрались к нему еще в XVII веке и плыли на каких-то кочах в 20-30 тонн к неизведанному. По сравнению с ними мы были туристами, отправляющимися на увеселительную прогулку. Прошли, чуть видневшийся на севере мыс Игольный на Сахалине.

На третий день, с утра, появился блинчатый лед и чем дальше, тем гуще. На некоторых льдинах грелись на солнышке нерпы, спокойно смотревшие на проходивший мимо пароход. Часть пассажиров и члены команды выскочили с ружьями, карабинами и даже пистолетами и открыли беспорядочную стрельбу. Несколько льдин стали красными от крови. Хорошо, что стрелки были дрянные. Капитан и не собирался останавливаться и подбирать трофеи. Большинство пассажиров возмущалось бесцельным расстрелом беззащитных животных. Стрелки огрызались: «Жалко, что ли? Подумаешь!». Кто-то добрался до капитана и он в мегафон приказал прекратить стрельбу.

На другое утро оказались в тумане. Шли малым ходом, давали частые гудки. Вдруг пароход слегка вздрогнул. Разнесся приглушенный шорох и нос судна стал приподниматься. Сбились с курса и врезались в отмель острова Завьялова. Остановились и, побурлив винтом, сошли на воду. Через несколько часов оказались в узкой длинной бухте Нагаева. На ее восточном берегу располагался порт, склад, ремонтный завод. Причалов не было и разгружались на баржи.

Сам Магадан располагался за небольшим перевалом. Склоны бухты крутые, каменистые, с редким кустарником. Нас высадили, перевезли на грузовиках в город и разместили в таких же 100-местных палатках, с теми же «благодатными» двухъярусными нарами.

Город только начинал строить кирпичные дома. Даже управление «Дальстроя» размещалось в двухэтажном брусовом доме. Отдел кадров находился в небольшом бараке. Было два каменных дома: связи и погранвойск. Дом связи располагался на берегу реки Магаданки, на самом краю вдоль трассы на Колыму в промышленную зону. Летом под зданием грунт оттаивал, причем больше со стороны речки и оседал. В результате дом раскололся. Рецепт лечения был прост, но являлся новшеством, т.к. опыта строительства в условиях вечной мерзлоты не было. Решили зимой вентиляционные отверстия в цоколе дома держать открытыми, а на лето закрывать. Мерзлота сохранялась и дом стоял.

В отделе кадров составили авансовый отчет, получили подъемные и направление в геологический отдел Южного Горно-Промышленного управления (ЮГПУ). Нас посадили в грузовые машины без тента и мы поехали дальше.

За три года шоссе, почти готовое, дошло до поселка Стрелка (около 350 км). Дальше существовал только проезд. Прибывших заключенных развозили по трассе и дорогу вели сразу по всей линии. Но в начале дело не пошло, т.к. весь насыпной грунт или растекался, или уходил в землю. Пока какой-то прораб-дорожник не выручил специалистов-руководителей.

- Не снимайте моховой покров и не будет оттайки мерзлоты.

Так и сделали, поэтому дорога стоит до сего времени. Твердого покрытия не делали и не делают. Сверху щебеночно-глинистый слой с укаткой. Получающиеся выбоины быстро выравниваются ремонтниками. Позднее, во время войны, по трассе начали ходить американские 40-60-тонные автомашины.

За Магаданом лес был вырублен - стояли лишь пни и отдельные деревца. Пейзаж довольно унылый. Спустились в долину реки Хасын. В долине лиственничный лес, по склонам густые заросли стланика. Проехали дорожный поселок Палатка на 90 километре. Дорога пошла вверх на перевал. Лес исчез, остался стланик. Потом и он исчез. Дорога шла по вырубленному карнизу на высоте 1.5-1.7 км. Кругом камень, лишайники. Спустились в долину реки Малтан. Ее вид остался в памяти на всю жизнь. Совершенно плоская долина шириной около километра, еще покрытая наледью. Над долиной крутые, голые склоны гор, покрытых осыпью черного камня, кое-где тронутого лишайником. Горы рассекают узкие долины, по которым тонкой лентой зеленеет еловый лесок, такой стойкий в каменном безмолвии.

Вот и Атка - центр автотранспорта. За ней Мякит - Управление дорожного строительства. За Стрелкой дорога еще строилась, поэтому ухабов и колдобин хватало.

Поселок Оротукан, на правом берегу одноименной речки, состоял не более чем из полутора десятков одноэтажных, деревянных домиков и соседнего лагеря за колючей проволокой.

Начальник геологического отдела Георгий Александрович Кечек, обрусевший чех, интеллигентный, уравновешенный руководитель направил нас на прииск «Пятилетка». Буровой отряд вел доразведку одного участка. Там мы пробыли недолго, нас перекинули ниже по течению Оротукана на 4 км, для разведки долины и впадающего в него ключа Разведчик.



На «Разведчике»


Над вечно поющей рекой стояло два рубленых, двухскатных барака и небольшой продуктовый склад. В одном жили вольнонаемные мастера, кладовщик и промывальщик. В другом рабочие-заключенные. В нашей с Е.М. комнате топчан из жердей, сверху два оленьих спальных мешка, столик из дощечек от ящика и скамейка. От обрыва к реке до дома было метра три. Засыпали и просыпались под шум воды. Умываться ходили на берег. Часть рабочих мы взяли с «Пятилетки». В управлении добился наряда еще на 50 человек. Начальник учетно-распределительного отдела (УРО) предупредил.

- Людей дадим с «Неожиданного». Там, сам знаешь, штрафники.

Я уже знал, что рабочие из них плохие и много настоящих уголовников, от которых, по рассказам старожилов, всякого можно ожидать.

Как-то подошел з/к Волков, по прозвищу «шкода». Кличка метко определила характер. Если у кого-то пропала пачка махорки или исчезли ключи на буровой, что давало возможность посидеть без дела, - везде присутствовала рука «шкоды».

- Гражданин начальник! Можно спросить?

- Чего тебе?

- Правда, что этап штрафников приедет?

- А ты к нему какое отношение имеешь?

- Говорят Тимка Лялин должен придти.

- Чем же он знаменит?

- Тимка вор настоящий, не сявка. Он здесь свои порядки наведет.

- Ну, ну, - и пошел в барак. В лагере словам можно верить с большим разбором, а то и в дураках можно остаться.

Промывальщик Якубовский - поляк, но обрусевший, за что и был посажен. Второй - политический, молодой румынский комсомолец, боясь преследования, перешел нашу границу и был посажен как шпион. Мы им заинтересовались и как-то взяли его на пикник. Тут же об этом донесли и мне был устный выговор от чекистов. «Нельзя проводить время с з/к, тем более поить их спиртным». Отговорился неопытностью, но больше не повторял таких встреч.

Как-то возвращаюсь откуда-то на своем Гришке - дончаке и вижу группу людей и стрелков в форме. Привели этап с «Неожиданного». Старший конвоя передал мне список. Каждому очередному задаешь четыре вопроса: фамилия, имя, отчество; год рождения; статья; срок. Поздоровался с людьми. Ответило только несколько голосов, а из толпы хриповатый голос: «Здорово, начальничек», - выкрикнул парень с широкой открытой грудью.

- Покажись, а то не видно. Как фамилия?

- Петрушкин, - в толпе смех.

- В штрафниках видно лучше?

Обращаюсь к старшему конвоя с тремя треугольниками.

- Начинайте передачу, - вызываю первого, - Абдурахманов!

Худой, рябоватый, с фанерным некрашеным чемоданчиком вышел вперед, глаза смотрят на реку.

- Гамид Рахматулович, 1910, 162(вор), пять лет.

- Баранов!

- Иван Александрович, 1901, седьмого восьмого, срок 10, - светлая бородка, хорошее русское лицо. Статья от 7-го августа 1932 года по Указу, подписанному Калининым, о привлечении к уголовной ответственности за присвоение в колхозах имущества, вплоть до сбора оставшихся колосков. Их так и звали «колосошники», но работали, как и положено крестьянам. Много крестьян, голодавших и хотевших накормить семью, «уехали» по этой статье на Колыму.

Один за другим отходят. Тут подошел сосед - прораб дорожного участка, - на Колыму плыли вместе на «Сахалине».

- Дело есть, - поручил продолжать приемку смотрителю, а мы пошли в барак.

- Обедать будешь?

- Нет тороплюсь. Дай взаймы пару ящиков тушенки.

- Договорились.

- Вечером приходите с Е.М.. Пульку сгоняем. У жены заначка обнаружена - бутылка коньяку.

- Идем к каптеру.

Приемка людей кончилась без меня, и я только расписался, после чего конвой ушел. Сказал смотрителю (так именовался на Колыме, по старинке, техник) вновь прибывшим делать себе нары и распределить их по станкам, а каптеру дал указание выдать вещдовольствие по «арматурке» (аттестат на числящиеся за з/к спецодежду и постельные принадлежности). Так я и не узнал фамилию того кто крикнул мне «начальничек» и кто такой Тимка Лялин.

Люди есть - станки работают. Бурили американскими станками «Эмпайр». Ими вели разведку еще на Клондайке. Труба, на наголовник насаживается круглая площадка. К ней крепится водило и лошадь крутит трубу с площадкой. Четверо рабочих стоят наверху и бьют «бабой». Труба уходит вниз.

Через 20 или 40 см вошедший в трубу грунт достают желонкой, высыпают в отдельную кучку и маркируют. Промывальщик промывает породу на лотке в зумпфе (деревянный ящик) и шлихи (оставшиеся тяжелые минералы, в т.ч. и золото) сливает в совок, просушивает на костре и ссыпает в бумажный пакетик. В камеральной группе геологоразведочного отдела извлекают золото, взвешивают и наносят содержание на разрез скважины. Составляют разрезы по линиям скважин, оконтуривают залежь, подсчитывают запасы и определяют содержание золота на куб грунта. В то время на Колыме месторождения с содержанием менее 7 г на куб не разрабатывали. Американцы брали и 0.5 г на куб.

Однажды возвращались с Еленой вдоль реки с буровых. Навстречу шел парень высокий, сухощавый. Глаза бледно-бледно голубые, отчего казались большими. На кукане несколько крупных хариусов. Здоровается с веселой улыбкой.

- Какие красавцы, - говорит Елена, впервые увидевшая хариусов. Парень протягивает ей рыбу.

- Возьмите, - Елка берет за конец кукана, протягивает золотистых рыб через ладонь и отдает обратно.

- Не надо, это Вам.

- Зачем же, сами зажарите.

- У меня еще есть.

- Спасибо. Приходите есть рыбу.

- Спасибо.

- Лялин? - спросил я.

- Откуда знаете гражданин начальник?

- По глазам.

Тимофей стоял перед нами и улыбался. Во взгляде не было ни подобострастия, ни нахальства - было самоуважение.

- Из ларька какие продукты тебе выписать?

- Что Вы! Ничего не надо, - рыбу Вашей жене. Женщин мы ведь редко видим.

Пришлось, поедая рыбу, объяснять Елене, что от заключенных ничего нельзя брать, тем более приглашать к себе в гости.

В новом этапе было два буровых мастера, им самим разрешил подбирать бригады.

Через несколько дней на Бесе, жеребце, хромавшем на правую заднюю, но незаменимом при езде по марям и бурелому, поехал на дальнюю линию. На буровой мастер подгонял лошадь, а трое рабочих били наверху «бабой».

- А Лялин где?

- Приболел, гражданин начальник, я его отпустил с час назад.

Остальные молча били «бабой». Спросил о проходке и поехал домой.

Поставив лошадь в конюшню, пошел в барак. Как всегда шумел Оротукан. Хорошо было засыпать и просыпаться под его пение. Вниз по течению, метрах в двухстах, на другом берегу виднелся человек. Рука была вытянута и он медленно двигался вверх по течению. «Ловит рыбу... Лялин... Вот так больной», - подумал я.

- Ля-я-лин...! - Он повернулся и смотрит в мою сторону. Крикнул еще раз. Узнав кто кричит, махнул рукой и отвернулся. Меня взорвало, даже не так отмах рукой, как явный отказ от работы. Забежал в барак, схватил дробовик, выскочил на берег и выстрелил в его направлении. Даже если бы целил в него, дробь на таком расстоянии не долетела. Да и цели такой не было. Тимофей не спеша собрал удочки и медленно направился ко мне.

Столкнув лодку в воду и работая кормовым веслом, я переправился

на другой берег.

- Сталкивай лодку и садись на нос.

- Ну, гражданин начальничек, я тебе этого не забуду.

- Вот я и приехал, чтобы ты не забывал. Сейчас же иди на буровую.

Проходя мимо барака, Тимка бросил удочки на крышу и зашагал по тропе. Посадить его за саботаж (так это называлось) было запросто. Но я все-таки дошел до мысли, что это не выход и для Лялина изолятор не воспитатель. Больше его в рабочее время в лагере или на реке не видел, но знал, что за него работают другие.

В те времена, т.е. до 37 года, когда появился Ежов на горизонте, Берзин придерживался мнения, что людей надо перевоспитывать и приучать к труду. За работу им начисляли по обычным для вольнонаемных расценкам. 280 рублей в месяц удерживали за содержание - питание, одежда и прочее. Остальные деньги частично выдавались на руки, частично шли на лицевой счет. Дополнительно были введены зачеты. За перевыполнение в течение месяца норм выработки, по определенной шкале засчитывался день пребывания в лагере за 2-3 дня, смотря по процентам. Зачеты получало большинство. Политзаключенных еще почти не было. В основном уголовники и крестьяне –«колосошники». Кормили хорошо.

Однажды утром за стеной раздалось мяуканье. За дверью оказался маленький черный котенок. Только на груди было несколько белых волосков. Спал он с нами. Утром, в точно определенное время подползал к моей голове и сосал ухо. Видимо он привык в это время сосать маму-кошку. Но мой приятель сосед, начальник дорожного участка, обнаружил пропажу и забрал домой. Этого котенка помню до сих пор и кроме него ни одного животного кошачьей породы у меня больше не было.

Как-то подходит один из стукачей, а такие всегда и везде есть, и сообщает, что сегодня ночью будут брать каптерку (склад). Кто пойдет не говорит. Мог только «шкода». Настоящий вор мелочиться не станет. Дали каптеру ружье и заперли в складе. Где-то после двенадцати раздается выстрел. Натянув кое-как штаны бросились к каптерке. Дверь открыта и стоит «стрелок». Он рассказал.

- Вор тихо отпер дверь и приоткрыл. Я и выстрелил. Попал-то в косяк. Вон дырка. А он как драпанет. Где я его в темноте поймаю?

Мы бросились в барак и прямо к месту, где спал «шкода». Притворяется спящим, хотя по дыханию слышно, что только лег. Утром пришли предупрежденные мною заранее стрелки и двоих забрали. Больше брать каптерку не пытались.

Это все были дела домашние, но пришлось столкнуться и с высоким начальством. Присылает мне главный инженер ГРО Соловейчик приказ передать два станка другой партии. Привозит его такой же фендрик, как и я и требует станки.

- Нет у меня свободных станков.

- Есть приказ. Вы обязаны его выполнить. - Пререкались, пререкались, наконец предлагаю:

- Грузите.

- У меня только шофер.

- А у меня все на работе. - С тем он и уехал. Через пару, тройку дней вызывают и показывают приказ с выговором, подписанный начальником ЮГПУ Филиппом Демьяновичем Медведем. Ленинградцы моего поколения хорошо знали эту фамилию начальника НКВД по Ленинградской области. Грозен был мужик и многих отправил куда не следует.

Заметая Кировское дело, его сняли и отправили поработать на Колыму. Берзин, к моменту его прибытия был в Москве. Его зам., Атласов, как рассказывали, встретил Медведя в порту с музыкой за что и был ему крепкий нагоняй. Как в то время говорили в Ленинграде: «В лесу медведь ест ягоду, а тут Ягода съела Медведя (Ягода - нарком внутренних дел, пока самого не расстреляли).

Приехал он с семьей. Жена больная, дочь в 12 лет с ожирением - видимо сердечница. Сын оболтус связался с з/к и подделывал подпись отца на получение спирта. В 37 году Медведя перевели начальником разведрайона на Кулу. Если Горное управление - десятки тысяч, в разведке - до тысячи. Потом за ним приехал человек и увез в Магадан, оттуда в Москву и расстреляли. Так Сталин очищал себя от лиц, имевших отношение к убийству Кирова.

В Ленинграде к Медведю простой смертный вряд ли мог попасть на прием. В Оротукане это было куда проще. В кабинете сидел грузный мужчина с дряблой кожей на полном лице. Во всяком случае трепета он во мне не вызвал. Я ему объяснил, почему не дал станки и просил отменить выговор. Он выслушал, не перебивая и сказал:

- Я своих приказов не отменяю, но в следующий раз учту. Идите.

Так прошла моя встреча со сломленным уже человеком.

Иногда приезжали в Оротукан в магазины. Необходимые промтовары были, а продукты по карточкам (консервированные). После отъезда с Колымы лет двадцать не мог видеть еду в банках и называл консервы - «стерва».

Знакомств почти не было, кроме служебных. Благодаря им познакомился с будущим автором романа «Человек рождается дважды» - Вяткиным. Роман о Колыме, начиная с 1931 года. Все, что описано с 36 года происходило на моих глазах. Книга правдивая. Автор не сидел, не был обозлен и к людям относился доброжелательно. Один из главных героев книги, но под другой фамилией, по месту работы и событиям, сам автор, но в литературной обработке.

В экспедиции «Опыт»


Где-то в сентябре вызывает меня начальник ГРО Кечек и говорит:

- Вы назначаетесь прорабом на колонковое бурение в экспедицию «Опыт», занимающуюся разведкой полиметаллического месторождения. Старшим мастером назначается N (фамилию не помню). Составьте список оборудования, получите на «Спорном». Грузиться будете на Усть-Утиной. Подключите старшего мастера. Куда и как грузить подскажет топограф Калинин - представитель экспедиции. Он приехал за продовольствием и материалами. Подберите людей кого можно использовать на бурении.

Подбор людей и оформление рабочих через лагерь потребовали времени. Опыта работы в таких местах у меня не было, колонковое бурение знал слабо, да и в отношениях с людьми я был еще мальчишкой. Первая ошибка - составление заявки на оборудование по справочнику, без консультации с N. Он оказался старше меня, член партии и лентяй. Воспользовавшись моей «самостоятельностью», еле шевелился. В будущем, если бы я чего-то не включил в заявку из оборудования или инструмента, он свалил бы на меня все огрехи и был бы прав.

Вторая ошибка - не сумел найти общий язык с Калининым. Организаторские способности в том и заключаются, чтобы поручить каждому то, к чему он способен. Составил список требуемого, оформил документы, заказал машины, выделил ребят на погрузку. Все это заняло 3-4 дня, после чего выехал на «Спорный». Съездил на пристань Усть-Утиную, где грузились баржи. Знакомство с Калининым состоялось но мы как-то не восприняли друг друга. Он важничал и снисходил (с тех пор не верю современным мне людям с бородкой), а я, по-видимому, как «чечако» не заслужил его внимания. Кое-как договорились на какую баржу грузить.

В один из дней верхом поехал с «Разведчика» на «Спорный» проверить ход дела. Последняя машина была уже погружена. Около нее стояло пять рабочих, хотя посылал четверых.

- Лялин! Ты как здесь оказался? Тебя не посылал.

- Можно Вас на минутку гражданин начальник.

- Зачем?

- Надо, - мы отошли, - возьмите меня с собой, очень прошу Вас.

- Чтобы ты припомнил, как обещал в лодке? Да и буровые работы тяжелые, а работать ты как и везде не будешь.

- Буду. На общих работах не заставят, а на механизмах очень хочу. Я шофер.

- Знаю, а вот что с тобой делать не знаю. Коршунов, подойди сюда, - мастера Никулина звать было бесполезно, по лагерному «рога в каптерку еще не сдал» - новичок.

- Иван, Тимофей просится с нами в экспедицию. Он и там работать не будет.

- Будет. Я с ним говорил.

Глаз их я не видел, но чувствовал напряженное ожидание. Ивану я верил - положительный мужик и пользовавшийся в лагере уважением.

- Ладно. Собирайся. Никулин и Коршунов с машиной на Усть-Утиную. Разгрузите и ждите меня. Еда у Вас есть?

- Есть, - ответил Коршунов.

- Ничего у них нет, - вмешался Лялин, - Иван всегда скажет, что есть.

- А деньги?

- У Никулина есть, - опять вмешался Лялин. - Давайте монету, я схожу в шоферской ларек, - Никулин протянул деньги.

- Не успел Вам сказать. Был какой-то начальник с бородой от экспедиции и запретил все штанги и трубы грузить. Половину берите. Куда Вам столько, - Никулин замялся.

- Чего мнешься?

- Да вот Лялин ему ответил.

- Что Тимофей сказал?

- Мы тебя начальник не знаем, у нас свой есть. Уходи пока борода цела.

- Лялин, ты еще не приехал в экспедицию, а норов свой показываешь. Договоримся, никаких твоих номеров.

- Больше не буду, гражданин начальник.

На другой день с остальным оборудованием и людьми приехали на пристань. У небольшого причала находилось две баржи. На берегу выделялись свежесрубленные дома. Вверх по сопкам, покрытые осенней желтизной, стояли лиственницы, редкие, низкорослые на склонах и мощные, высокие в пойме.

На корме стоял Калинин. Я прошел к нему, поздоровался. Рука была мягкая и влажная.

- Что Вы за шпану набрали? Ваши блатяки меня вчера чуть не избили. Почему Вы отменили мое распоряжение не брать все трубы? Их не грузите, а этих двух отправьте обратно в лагерь.

- Ни того, ни другого сделать не могу. Люди оформлены через УРО и я за них уже расписался. Новых подбирать поздно. В отношении труб позвоните Кечеку. Прикажет - все трубы отвезем обратно.

- Вам нужно, вы и звоните и так не знаю куда все разместить.

- А Вы сказали, - отпарировал я, - на какую баржу и сколько могу грузить и в первую очередь локомобили?

- Грузите, где есть место, - сжалился он, - не могу же я знать куда сколько уложено. Сейчас я поеду с вашей машиной в Управление, а вы организуйте погрузку, - и он, блестя новеньким черным сатином телогрейки, с лихо сдвинутой на затылок шляпой сошел на берег, где, разгрузив машину и над чем-то потешаясь, сидели на бревнах рабочие. Увидев меня, замолчали.

- Никулин и Коршунов на подготовку к погрузке локомобилей. Как грузить сейчас договоримся. Остальные займутся станками и прочими грузами. Лялин - бригадир. Тимофей, возьми у шкипера для вас палатку и установите ее на барже. Запасите веток стланика.

Старший мастер во всей работе почти не принимал участия, кроме предварительного отбора оборудования и инструмента на складе. Раз есть кто заботится, зачем мне? Много я таких встречал. Позднее жизнь научила с ними обращаться, особенно с членами ВКП(б), куда пробиралось не мало лентяев, стремившихся укрыться партбилетами.

Часа через два погрузка вошла в ритм и я уехал на «Спорный». Вернулся к вечеру. Локомобили уже стояли на барже. Рабочие таскали трубы. На пне, метрах в 20, сидел рабочий. Лялин стоял рядом и что-то говорил ему, но тот, по-видимому, отругивался и наконец встал, махнул на Тимофея рукой и, повернувшись спиной, стал уходить. Лялин схватил палку и ударил его по боку. Тот обернулся и замахнулся рукой, но она была отбита палкой и удары посыпались на парня. Он согнулся и спотыкаясь побежал к работавшей бригаде. Рабочие как бы и не заметили конфликта.

Я направился к Лялину. Он пытливо посмотрел своими прозрачными глазами - видел или нет начальник экзекуцию, а если видел, то как отнесется? Обращать внимание на такие случаи, по лагерному, считалось «неэтичным». Дело в том, что люди бригады не хотели обрабатывать лентяев, а ими, в большинстве случае, оказывалось мелкое жулье. Настоящие, известные всем, уголовники на общих работах и не работали. Устраивались на легкую работу - поваром, в инструменталку, на конбазу и т.д.. Люди из крестьян и рабочих и так работали хорошо, поэтому бригада и поддерживала дисциплину таким способом через бригадира и я Лялину ничего не сказал о его действиях.

- Палатку почему не поставили?

- Не надо. На конбазе знакомый оказался. Как стемнеет, тюка три сена подкинет, а сверху палаткой укроемся. Тепло будет.

- А обед.

- Полный порядок, - Коршунов у костра, на берегу реки, подгребал угли под противень с рыбой. Иван для Тимофея был «свой» и он поставил его поварить.

- Где рыбу взял?

- Вон он, лагерь. Там тысячи полторы з/к, - все можно достать.

До меня донесся запах одеколона. Законно было придраться к нему за это, но смысла не было - все было выполнено. Хорошим бригадиром кидаться было не принято, на них держалась работа.

Отошли мы не на другой день, а лишь через три, когда появился однопалубный, колесный «Якут» - обшарпанный и грязный. Хрипло прогудев на прощание, он потащил наши баржи вниз по реке. Мы с Еленой вышли из каюты, поднялись к рубке и смотрели на реку. По левому берегу, местами с широкой надпойменной террасой, освещенные солнцем стояли мачтовые лиственницы. По правому - сопки круто уходили ввысь. Стояли последние дни сентября и воздух был уже холодный, бодрящий. Ночные же заморозки на Колыме начинались с половины августа.

- Хорошо то как, - воскликнул я, - и мы идем к неизведанным далям. Кругом никакого жилья. Чудесно!

- Ну, я бы предпочла Съездовскую линию на Васильевском острове. Мы не знаем, как нас на «Опыте» встретят. Как ты сработаешься с начальством? На «Разведчике» ты был сам себе начальство, а тут прораб на своем участке, а там начальство рядом. Да и с N у тебя может не получиться. С Калининым ты уже не поладил. Из-за кого? Из-за Лялина. На черта он тебе нужен? Не будет он работать.

- Не предсказывай, не порти настроение.

- Принц ты из сказки со своей романтикой. Только принцы не в моде. Не забывай, что Калинин секретарь парторганизации.

На трапе показался Лялин.

- Можно Вас спросить?

- Что случилось?

- Шамовка у ребят кончилась.

- Ладно, пойду к Калинину.

Мой промах. Людям выдали сухим пайком на неделю и резонно заметили, что на баржах продукты, а аттестаты на руках, можно получить. Конечно, я мог кое-что взять из партии при сдаче, но... не сообразил какая обстановка может сложиться.

Калинин устроился вместе со старпомом. Зашел в каюту. Он растирал в стакане какао со сгущенным молоком.

- Ну, кажется, отплыли, - начал я разговор, - дня через три будем в Разливе. - Калинин смотрел не на меня, а в стакан. – Заключенным надо выдать продукты, как это организовать?

- Они же получили сухой паек на дорогу.

- Но мы на три дня задержались. Да и сухой паек идет быстрее, тем более на погрузке работа тяжелая. Аттестат на них у меня.

- Я до Разлива ничего не могу сделать. Продукты сданы шкиперам. Какое же я имею право от них брать до разгрузки?

- Часть продуктов на пароходе.

- Только мука и галеты.

- Но людей мы обязаны кормить.

- Едешь на день, бери запас на три, - он залил в стакан кипяток из чайника и стал тщательно размешивать.

- Где это видано, чтобы при наличии продуктов рабочие голодали?

- Очень уж Вы с ними возитесь, Гаврил Гаврилыч. Вы здесь недавно и все еще думаете, что имеете дело с вольнонаемными, как на материке, а здесь з/к.

- Так не думаю, но паек положен и з/к.

- Знаю, но что я могу поделать? - Он намазал галету маслом, откусил и отпил большой глоток из стакана.

- Я не уйду от Вас, пока не решите с продуктами.

- С баржи грамма не возьму. Идите к капитану, если он согласится, то возьмите из трюма ящик галет, только оформите накладной и сдадите мне.

На палубе стояла жена.

- Разговор был романтический?

- Не говори. Шкура и бюрократ, - я пересказал нашу беседу.

- Ты ему не понравился своей самостоятельностью. Он уполномоченный экспедиции, а ты с ним как с кладовщиком. Значит он тебя даже какао не угостил? - Елка рассмеялась. - Иди к капитану. А надо, так я из нашего запаса дам пол-литра спирта - самое романтическое средство.

Подошел Лялин.

- Ну как, гражданин начальник?

- Пока никак. Ты что, голодный?

- Да я не о себе. Ивана и Никулина я прокормлю, а Вы остальных 15 человек.

Зашел в рубку. Капитан загорелый, курносый, в засаленной форменке под черной потертой телогрейкой. Поздоровались. Как всегда, первые слова обо всем, кроме дела.

- Вы завтракали, Сергей Платонович?

- Какой завтрак! Ополоснуться и то не успел. Сейчас, пока не дошли до Среднекана, можно будет. А что?

- Поговорить надо о деле.

- Пошли.

Познакомил его с Еленой.

- Ну, пойдемте ко мне. Чем богаты, тем и рады. Но нельмушка будет присоленная.

- Такую закуску без спирта нельзя употреблять. Подождите, я сейчас

приду, - сказала Елка.

С трудом разместились втроем в каюте капитана. Когда она развернула бутылку со спиртом, лицо капитана оживилось и движения стали быстрее.

После завтрака договорились, что из трюма он даст ящик галет, а из пароходных запасов продаст мне за наличный расчет мясных консервов, риса и сухой картошки. Оба расстались довольные друг другом. На прощание он сказал: « Толковая у тебя баба, знает, что к чему. Смотри, как бы не отбили. Здесь баб нет, а охотников много».

В проходе между каютами стояли ящики с увязанными книгами. Нашелся и хозяин книг - лет сорока. Оказался меньшевиком, направленным в ссылку в Нижнеколымск. Он раздраженно говорил: «Сидел в китайских тюрьмах, в наших, но хуже Российских нет». О политике и своей программе, несмотря на мое желание, ни слова не сказал.

Вряд ли он остался на свободе, даже в тундре, после прихода Ежова наркомом в 37 году.

Вечером прошли Среднекан. Ночью стояли, причалив к берегу, знаки обстановки на реке еще не устанавливали. В Сеймчане причалили. Небольшой якутский поселок из рубленых домов, в которых потолок и крыша совмещены. Местные жители занимались охотой, рыболовством и, кажется, оленеводством. Особенность национальных поселков на Колыме состояла в том, что местные «выборные» Советы подчинялись только административному отделу Дальстроя.

Кажется на другой день проснулся от толчка. Пароход содрогнулся, дернулся, опять толчок и мы остановились. Выскочив на палубу, увидел «Якут» на середине реки, справа наплывают обе баржи.

- Ванька, отдай буксир, японский твой бог, - крикнул капитан.

Отплыв еще метров на 200 баржи сели на косу и накренились.

- Набурились кажись, твою мать, - буркнул кто-то.

Дали РД. На другой день подошел еще один пароходишка, однотипный с «Якутом». Шлепали, шлепали они колесами, но ни одной баржи с места не сдвинули. Баржи всем днищем плотно сидели на косе. Осенью, перед ледоставом, уровень воды падает, если не пройдут в верховьях дожди, но на Колыме это редкость. Вывод был один. Пароходы уйдут, а баржи останутся зимовать. Может быть зимой груз и вывезут тракторами по льду.

Что будет с нами - неизвестно. То ли вернемся на пароходе обратно, то ли пришлют снизу катер. Оставалось примерно ... километров. Калинин хранил непроницаемое молчание. Мне же хотелось попасть на «Опыт».

С Лялиным и Коршуновым решили строить плот и сплавляться до Разлива. Тимка и Иван боялись попасть снова на прииск. Попадешь ли на разведку - неизвестно. Попасть в геологическую партию стремились все з/к, там была относительная свобода, - на работу без охраны, в лагере ее тоже нет и кормили нормально, да иногда и рыбки можно наловить. Меня тянула «романтика» новых мест. Елена туда вряд ли хотела ехать, хотя, судя по письмам, уже привыкла к перемене мест.

Отправились в лодке на берег, где свалили полусухих лиственниц и, с большим трудом, вытащили 6-метровые бревна к воде (по объемному весу лиственница тяжелее дуба). Вязать плот решили на другой день. Взяли в лодку еще двоих бывших на берегу и пошли к пароходам.

Суда стояли борт о борт и тихо подгребали колесами, чтобы не снесло вниз. Кормовой правил в промежуток между пароходами. Если не выгребем, можем оказаться под колесами. Пришлось сказать кормовому.

Он лениво отмахнулся.

- Ничего, пристанем...

Пообещал веслом по голове. Пристали к фальшборту только, только

оставалось метра три до колес.

Неожиданно снизу показался катер. Пристав к пароходу, старшина рассказал, что ГРО по рации связался с экспедицией и оттуда дали команду вывезти нас в Разлив. Кроме ИТР посадили и часть рабочих. В их число попали и Лялин с Коршуновым. Почему Калинин взял Лялина? В тех условиях, думаю, отомстить за его выступление на «Спорном», но об этом ниже.

Отплыли с утра и часа через два были на месте. На левом берегу стояли два новых небольших барака, навесы для груза и склад. Калинин и тут отличился. Поместил нас на ночлег с з/к.

- У нас тесно, комната маленькая.

- Женщину нельзя с з/к.

- С удовольствием бы, но некуда.

Так и заночевали. З/к оказались более тактичны в поведении.

На «Опыт» должен был пойти трактор, но он ремонтировался. По реке уже шло сало. Рыба наверняка скатывалась на зиму. Нашелся 100-метровый невод и мы вчетвером поехали на правый берег, у которого виднелся перекат. Первый заход и в мотне невода, подтащенного к берегу, засеребрилась рыба. Выловили около 300 кг нельмы от 3 до 6 кг. И только одна щука затесалась в столь благородную компанию.

После нас выловили около шести тонн, что обеспечило экспедицию мороженой рыбой на всю зиму. Сколько не ел разной рыбы, но вкуснее нельмы не встречал. Сейчас она везде редкость.

На другой день погрузили свои вещи на тракторные сани и отправились. Километров через пять дорога пересекала небольшое болотце, всего метров десять шириной. Тракторная дорога была промята и она, конечно, промерзла больше, чем целина, но тракторист уперся и решил пройти рядом. Прошел метра четыре, передок начал оседать, а потом и весь трактор. В итоге (не удивляйтесь!), он погрузился весь, только труба торчала. Все решили вернуться обратно.

- Что? 45 километров? Чепуха! Елка, пойдешь?

Она согласилась. Тогда я не удивился ее решимости. По прошествии стольких лет думаю, что она не хотела оставаться с Калининым и его компанией.

В рюкзак положил ватное одеяло, что-то из продуктов, привязал котелок, повесил на шею ружье, так, чтобы на него опирались руки, и

мы двинулись. Кроме экспедиции и пристани ближе Сеймчана ни одной живой души. Кругом увалы, небольшие сопки, покрытые редкой, низкорослой лиственницей с конусовидным, морковкой, стволом. Долина, по которой проходила дорога, широкая, с редкими островками ольшаника.

С остановками прошли около 25 километров. Вечерело. Видим тракторные сани, нагруженные ящиками. Решили заночевать. С ближайшего склона натаскал сушняка на всю ночь. На санях вскрыли ящик, а в нем банки - горох с мясом. Ни ножа, ни топора у меня не было, но, к счастью, на санях оказалась двуручная пила. Ей и распилили банку пополам. Поужинали отлично, чему способствовал 25-километровый моцион. Подложил веток, сверху одеяло и уложил городскую жительницу спать. Сижу, покуриваю, подкидываю дрова в костер. Подъезжает верховой - гонец из экспедиции. Он подкинул мне плитку шоколада и умчался. Долька шоколадки, папироска. Ночь тихая, морозная. Моя «романтическая» душа пылала от восторга. Внезапно вскакивает Елена и кричит:

- Куда ты меня завез? Вези обратно в Ленинград! ..... - Еле успокоил и уложил спать. Когда стало рассветать, обнаружил вокруг нашего лагеря следы рыси, сделавшей несколько кругов. Елена проснулась и осталась у костра, а я прилег и поспал часа два. Потом мы двинулись дальше. По дороге убил рябчика, - им и позавтракали.

Шли, шли и, когда по моим подсчетам оставалось километров 5-6, моя Елочка «скисла» совсем. По мальчишески, я не учел ее плоскостопия. И за два дня похода ноги начали отказывать.

- Никуда я дальше не пойду, буду здесь ночевать. Ты неправду говоришь, еще далеко.

Еле уговорил идти дальше. Прошли еще с километр и снова остановка. На наше счастье услышал стук движка. Сперва она не поверила.

- Ты все врешь!

Наконец и она услышала.

Еще раньше узнал, что в экспедиции работает геофизик Сочеванов с женой. С ним мы работали в 1931 году в Зыряновске на Алтае. Сразу к ним. Встреча. Кормление. Разговоры и сон. Наутро представились начальству. Начальник, Васильев, невысокий, мрачный с насупленными бровями. Еще до революции работал с каторжниками. Жена намного моложе, сахалярка. Добрая, милая женщина. Пасынок, не помню чей.

Работал на Камчатке. Плыли на рыболовном небольшом суденышке. В шторм выкинуло на берег. Их было 7 человек, литр спирта и все... Шли до поселка 11 дней. В банке, на груди, таяли снег, плюс глоток спирта. Все дошли, но в больнице пролежали по три недели.

Главный геолог Ляски Енох Яковлевич. Личность неприметная и подчиненная, но геолог был квалифицированный. Жил он с женой и сыном, мальчиком лет 10. С ним встретились уже в Красноярске, когда он закончил институт.

- Что же с Вами делать? - Спросил Ляски, - оборудование привезут или нет - неизвестно. Пока занимайтесь документацией горных выработок. На том и порешили. Выделили нам небольшой, только что срубленный домишко, где-то 4 на 4 метра, кровля - накат, сверху мох, а по нему земля. В доме железная печка. Сдуру, я обложил ее кирпичом вплотную к железу. Что вышло из этого эксперимента - ниже.

Заключенные работали, ИТР в основном бездельничали. Объем работ был мал для 25 человек вольнонаемных. Только Сочевановы, в одной из комнаток устроили лабораторию и занимались опытами на приборах.

Развлечений никаких, кроме преферанса. Лучший дом на три или четыре комнаты был у Васильева. Собирались в большой комнате человек 12-16 и садились за пульку. Играли часов до 11-12. Потом садились ужинать. Васильеву это ничего не стоило - спирт казенный, может быть мы что-то и платили, но гроши. Нельма - строганина, прямо с мороза, - чудесная закусь.

В своем домике мы жили втроем. Третьей была маленькая лаечка Найда. Она нас однажды и спасла. Железо печки, обложенное кирпичом без воздушной прослойки, прогорело. Заложенные на ночь дрова сгорели, а угли провалились на пол и в щели и пол загорелся. Найда подбежала к кровати и начала лаять. Проснулись, ужаснулись и принялись тушить. На утро народ над нами посмеивался. Надо было лучше знать теплотехнику и пожароопасность.

На день моего рождения собралась компания. Выпивали, закусывали, болтали. Задумали изготовить мороженое. Сгущенное молоко, какао, яичный порошок смешали, налили в миску и Коля Сочеванов, как самый высокий, взялся поставить ее на кровлю. Был он в новом костюме, но спирт помешал и он, держа неровно миску, облил костюм.

Поздравление прислали папа и Поля. Это не удивительно, но непривычно для Наркомсвязи, поскольку телеграмма, шедшая на «Опыт» через Москву и Магадан пришла за два с половиной часа.

В питании нас спасала та же нельма и свежий чеснок, его мы съедали по головке в один присест, остальное - консервы. Был в экспедиции свинарник и кормили бедных свиней одним овсом. В итоге мяса на грош, остальное - сало. Оно быстро «обрыдло». Заключенных от цинги поили отваром из хвои стланика, причем давали еду после приема напитка, довольно отвратительного на вкус.

Работы мне хватало на 2-3 часа в день. Проходили всего одну шахту и несколько канав. В шахте я наблюдал, в основном, только галенит (свинцовый блеск) и очень слабое проявление минералов меди. Сочеванов, проводивший летом геофизическую съемку, относился к месторождению отрицательно. Так оно и оказалось. Его признали бедным и нерентабельным. Не знаю как сейчас.

Иногда к нам приходил Коршунов наколоть дров, но никогда ничего не брал ни продуктов, ни табак. Был у нас один з/к, вор настоящий и, по-видимому, еще шулер. Увидев у нас как-то колоду пасьянсных карт, покупки 1910 года и потрепанную так, что я ее с трудом тальировал, попросил взять в руки и тут же вытянул в змею, потом сложил, причем карты спокойно входили между собой.

Васильеву понадобился для его дома лес. Он послал пешком, в метель, этого щупленького, слабого мужичонку за 50 километров на базу в Разлив с письмом. Потом его нашли на перевале замерзшего. Устал, присел отдохнуть, заснул и замерз. На морозе надо двигаться, а не сидеть. Васильев при Ежове явно продвинулся, если не сел за систематическое невыполнение плана. Он был явный поклонник административно-командной системы, но ничто, как организатор, кроме своих личных интересов и амбиций, - один дом чего стоил. Мне повезло, что кроме преферанса я с ним дела не имел.

Приходит однажды Коршунов и говорит, что Лялин сел в изолятор за отказ от работы на земле и его надо поддержать. Мы с Елкой послали ему продукты и папирос. Хоть изолятор и на запоре, но для з/к они не существуют.

Почему мы относились к Лялину с участием, несмотря на его фокусы, надо рассказать.

Гражданская война, потеря родителей, беспризорничество, а значит и воровство. Будучи умным и способным парнем, он изучил все воровские правила и привычки, но попался. Его отправили в Кунгурскую колонию, однотипную с Макаренковской. Окончил ее, получив специальность шофера. Призвали в армию на Дальний Восток в горную местность. Вез он как-то солдат по дороге, вырубленной в скале. Офицер, сидевший рядом приказывает:

- Гони быстрей!

- Здесь нельзя, сорвемся под откос.

- А я приказываю, гони! - Конечно сверзились и среди солдат были раненые и даже со смертельным исходом. На суде офицер заявил:

- Я приказал ехать быстрее, но я же не говорил переворачивать машину.

В итоге ст.59 3в (бандитизм на транспорте) и 10 лет. В лагере, зная правила жизни и поведения воровского мира и имея сильный характер (жизнь его сделала таким), он пользовался авторитетом, но не хотел работать на земле: или на автомашине, или по механической части. Значит отказник, штрафник. Он и с нами напросился только для работы на станках.

Жизнь на «Опыте» оказалась весьма неинтересной. Вдруг пронесся слух, что по ДС сокращают геологоразведочные работы и, наконец пришла в начале марта РД - всех «лишних» отправить в Оротукан.

Нажарили мы котлет и на мороз, наделали пельменей - 70% нельмы и 30 свинины и на лошадях по бездорожью отправились обратно. Ночевали в попадавшихся зимовьях. Разогревали котлеты, варили пельмени и чай и без всяких приключений добрались до Среднекана.








Из писем Елены Михайловны в Ленинград (1936 г).

в скобках комментарии Г.Г.

22/IV 36 г. Москва

Милая мамочка!

Разбираю вещи для Уфы, сидя в квартире Ганиной двоюродной сестры [Наташи Станкевич]. ... Гануся потом поедет на Рождественку в Дальстрой подать заявление о выдаче ... еще немного денег...[кажется не дали]. Метрополитен! Такая красота, что трудно себе что-нибудь подобное представить. На все это великолепие я смотрела как деревенская бабенка... лестница движется. Я смотрю, выпучив глаза, как бы мне запрыгнуть на эту чертовщину...

24/IV

Вот уже в Уфе... Встретили нас очень радостно [папа и Поля]... За обедом выпили изрядное количество водки и пустились во всевозможные дебаты... Уфа гористый, грязный городишко...

Билет из Москвы до Владивостока (сообщила Наташа) можно взять только на второе мая. Решили брать транзитный из Уфы через Москву и компостер на 30 ... Погода прекрасная, состояние духа тоже.


27/IV

Трясет здорово, вагон последний... На станцию шли под дождем, а сейчас солнышко, это к добру. Я все последнее время приметами очень интересуюсь, Ганя за это обыкновенно сердится...

Один чемоданчик упал на пол и разбилась чашка, купленная в Уфе для Гани. Тоже к добру. Массу интересных людей видели в Уфе [ссыльные]. Была у Николая Генриховича Фриц, отчима Шуры Дрекселер. Выглядит он неплохо, настроение скептически сносное, работы нет. Просила Ганиных родных пригреть его, т.к. он страшно одинок.

...Ладыженские, если их освободят, они к Вам заедут [после письма Ворошилову папу освободили с правом въезда в Ленинград].

Приписка Г.Г.:

Какой ужас ехать летом в поезде. ...Скорее на Север, где наверное еще начало весны... Уфа наиболее скверный город... хуже Читы.

Елка понемногу капризничает... от пыли и грязи, даже не дает в преферанс играть... Придется хитрить, чтобы уехать 30-го, но в моей практике... не было случая, чтобы не уезжал в назначенный день.

Ганя


2 мая

Выехали из Москвы. Едем курьерским N 2. Гане пришлось, чтобы устроить транзитный ехать за билетом в Тверь и сегодня встать в 4 часа утра за компостированием... в кассе было 6 штук [билетов]. Ганя был первый. Не знаю, успеем ли к пароходу. Во Владивостоке будем 11 мая, а пароход идет между 10 и 14. Сегодня было очень грустно все утро и очень не хотелось ехать, хотя опять будто бы к добру сильно вымочило нас дождем в Москве.

Были 1-го мая у Савкевичей, Игорь [Говалев] на праздники приехал в Москву... Ганю они совершенно очаровали. Сегодня Олег и Игорь наняли такси и приехали отвезти нас на вокзал, а Лина Ивановна пришла провожать. Вчера Игорь и Олег с Ганей выпили брудершафт и сделались друзьями. ...Шамовки я купила целую корзинку, но обедать все же придется, т.к. боюсь испортить желудок. Деньги заняли. Не беспокойтесь. Елка. [Деньги заняли у Наташи Станкевич и сразу из Магадана выслали, но она их не получила, о чем я узнал только через несколько лет.]


21 мая Пароход «Сахалин»


Вот уже четвертые сутки, как мы идем по Японскому морю. Сейчас стоим в бухте Святой Ольги и продуваем [думаю, что было что-то другое] котлы... Шторм был 11 баллов, сразу по выходе из Владивостока... Просто описать трудно, такой это был хаос чертячий... волны гуляют по пароходу и заливаются в твиндеки, бортовая качка настолько сильна, что с диким грохотом сыпятся бочки, чемоданы, столы, лавки...

Публики на пароходе около 700 человек, они все дико кричат, женщины истерически вопят и всех без разбора рвет... На утро очень немногие желтые и измученные вылезли на залитую солнцем палубу... Публика едет ужасная... пьянство и воровство процветают... Кормят очень плохо и дорого.

...море спокойно... завтра к вечеру будем в проливе Лаперуза. Обещают шторм в проливе... с ужасом думаю об этом повторном испытании. Худо у нас на пароходе с уборными и пресной водой... нужно иметь большую ловкость, чтобы вымыться, но я дошла до виртуозности и даже вымыла голову. В нашем «свиндеке» публика подобралась приличная и мы уже сжились... Чтобы достать кипятку нужно быть по крайней мере нахалом... А вода эта - ужас несусветный, горьковато пресновато паскудная.

Прошли пролив Лаперуза в ясную солнечную погоду. С нами из Владивостока едут на пароходе воробей и чиж... летят прямо в руки, очень ослабли... всюду нет пресной воды и еды... Между прочим многие везут кур, петухов, собак и цветы.. [наивные - не знали куда едут].

Завтра будем уже в бухте Нагаева - дома. Благодаря ясной погоде... Сегодня под вечер врезались в льды... масса нерп.. очень интересная у них расцветка... К общему удивлению и возмущению их начали с борта стрелять, причем пример подал капитан. Публика стала ему кричать... и она требует прекратить этот бесполезный расстрел животных. Пальба затихла. Споры, шум, крик стоит на пароходе целые дни. Люди от безделья и от карт с водкой совершенно обезумели. Но мы с Ганей держимся одной компании. Ганька продолжает целые дни дуться в преферанс [сперва влез на гору, а потом выручили восемь восьмерных подряд]. У меня завелась дружба с двумя «чемоданами». Одна рентгенотехник, а другая инженер-строитель. Очень милые и культурные дамы... Текст Вашей телеграммы нас расстроил. Неужели нельзя было просто прислать нам... приветствия вместо серьезного разговора. Ну, конечно, Вам мысленно очень трудно быть здесь с нами... В Магадане задержимся дней 5-6. Население дальстроевцы почти сплошь... Ну крепко целуем.



1 июня Бухта Нагаева


Пришли в Нагаево 31 мая... два дня блуждали в тумане в 40 км от бухты. Сидели три дня на горелых сухарях и на одном пароходном обеде-силосе. Грузились жутко. Гане посчастливилось достать номер в гостинице. Клопов уйма. Обедали в час тридцать ночи.. Встали в восемь, т.к. завтрак с 7 до 9... У меня болит и отнимается правая нога... Встретили Ганиного родственника Станкевича [женат на Наташе, дочери Натальи Павловны Вревской от первого брака с Рихтером]. Он предложил у себя работу по нерудным ископаемым, но Гане не нравится сама работа, тогда как остальное: деньги, жилье и пища хорошо. Пока мы должны прожить неделю или две (Колыма разлилась) здесь в Магадане. Это городок - новостройка... Он в 2-ух километрах от бухты Нагаева. Груз возят на лошадях, автомашинах, тракторах и волах. Куча домов с едва очерченными улицами. В Магадане все есть, но по карточкам. Без карточек есть только печенье по 11-50, кетовая икра 4 рубля кило и хлеб. Мыла здесь нет никакого. В месяц на ИТР один кусок туалетного. Чулок, носок и вообще трикотажа нет. ...Пришлите... чулки, носки шерстяные, штаны дамские, белье для Гани, мыла, очки защитные, копченой колбасы, щетки для стирки белья, Гане шерстяной свитер, лук, чеснок и еще косметика...

Сейчас пришли из ресторана. Обед стоит 2-40 из трех блюд... неважный... по талонам. А вечером этот же ресторан: закуску-селедку - 8-50, вино 75 рублей бутылка, свиная отбивная порция 25 рублей.

Скоро идем в баню. Ехали ведь на пароходе 14 суток...



14 июня Оротукан


Ужасные рассказы в духе Эдгара По оказались действительностью. Воровство ужасное, ни одного не обкраденного человека. Мы пока еще держимся. [На Колыме с 32 по 36 год основной контингент уголовный мир. Политических почти не было. Нам видимо помог мой опыт в 34 году, когда кроме политических, в больнице?? пришлось иметь дело с ворьем разного масштаба.]

В Оротукане климат хороший... я вчера поймала трех хариусов, был знатный ужин... Паек ничего, но очень однообразный. Живем в палатке, ночью холодно, если топить - как в бане... На автомобиле ехали ровно сутки без остановки, дорога местами скверная, избились ужасно. Виды бесподобные... Как проснулась в палатке, так грустно стало, что я заплакала. А сейчас ничего... стирала и ходила с Ганей на речку с безумной кручи полоскать... 15,16-го.. едем на работу на прииск. Ганя едет бурить, а я коллектором. Письма будет привозить специальный наш нарочный... говорят честный парень и ему даже доверяют по 10-15 тысяч... устала я от этих переездов страшно... письма будут идти доплатными, марок тут нет.


16 июня Прииск «Пятилетка»


По трассе на автомобиле ехали 21 км и на лошади по тропинке 7км, за эту дорогу умудрились 17 раз проехать вброд, один раз... все вещи на телеге плавали. Прииск в несколько домиков и палаток с заключенными вытянулся 2-ух километровой линией между двух колоссальных сопок... Работа от прииска в 5 км, не знаю, как и на работу буду ходить.. печки здесь жестяные... на лето они непременно вынесены на улицу.

У нас комната в доме ИТР. Готовить обед нужно бегать на улицу... сейчас щи варятся. Получила на себя карточку (на Ганю литерная еще не готова). Получила макароны, масло, рис, вино, шоколад, молоко, ветчину... выкупить весь паек 300-400 рублей.

Ганя принимает дела, а я пока дома... у меня упадочное настроение ...здесь ужасающее воровство... У нас с Ганей пока украли только собаку, купленную в Магадане [з/к на бифштексы]. Поживем на «Пятилетке» с месяц и поедем в низовья Оротукана. Меня Гануся пристроил к промывальщикам... [учет и правильность отбора, промывки и сдачи пакетиков с намытым золотом]

Папочка здесь Зобин [мелкий бабник и лентяй, я работал с ним на Алтае в 31 и в 34 в Забайкалье], который работал с тобой в Забайкалье... Сидели у одного геолога и пили шоколад, много болтали. Уже и вечером светло как днем... Ганя уже в постели и читает «Руслан и Людмила».. Вечная мерзлота на 50 см, после дождя, который бывает редко речки сразу вздуваются.

17 -го.. Ганечка.. ушел за 4 км осматривать свои владения. Утром хорошо покушал... Придет часа в 2 пообедать... Я наверное пойду с ним. Вода здесь хорошая, но колымчане говорят, что у них почему-то лезут волосы. Думаю не от воды, а от того, что они вечно в шапках.

Колымские лайки... они совсем не лают.. 16 дней я на Колыме и ни разу не слышала собачьего лая, а собак очень много. В магазине здесь почти все есть и материалы, и белье, и чулки, и носки, и много жратвы всякой, но все по карточкам. Обувь прекрасная, дешевле чем в Ленинграде... За квартиру деньги перевели на 3 месяца в Комунбанк.


19 июня

Только что пришла с работы. Дорога 3 км ужасна. Одну речонку по жердочке, другую вброд и довольно глубоко... Свою работу постигла в совершенстве. Комаров уйма. Специальные накомарники сшиты... [нижняя резинка на поясе, на руки у плеча как рубашка и дышать легко и работать можно. Больше нигде такой роскоши не видел.] Сегодня тут должно быть полное затмение,.. но оказалось не полное... Цены здесь нормированным товарам: масло слив. 18 руб. кг, мясо 12 руб., свинина 14, ветчина сырокопченая 28, макароны 5. Ну а остальное по той же цене, что и на «материке»... Вообщем едим хорошо..рублей 600 проживать будем, если, конечно, не считать покупки сапог, валенок, полушубков и прочего только за наличный расчет. [Шубу собачью привез только в конце 37-го года из Л-да, а так зимой свитер и телогрейка, шарф при температуре ниже минус сорока для прикрытия подбородка и шеи.] ... т.к. здесь 10-ти часовой рабочий день, то должна быть надбавка 20%, это кроме процентов за выслугу лет за каждые 6 месяцев. Пока наметили посылать один раз в два месяца по 1000 рублей... слишком много расходов.. Вчера за одни наволочки для сенников пришлось заплатить 38 руб. Гане сапоги 97 руб., за дорогу у него с костюмом стало бог знает что...да и сейчас на работе ляпается куда попало.. новый расход зреет: портки новые купить... и мне тоже брюки надо, верхом не в чем ездить... экономить не на чем. Ганька ходит в день по 15-20 км и худой как Кащей Бессмертный, надо кормить... будут деньги, знай носи в сберкассу... ужо приедем, протрем им глазоньки... Пока я не скучаю, делаю дело... А интересного здесь много, только описать не умею.



1-3 июля

Мне уже грустно становится и хочется домой. Работы много. Ганя... бывают дни, что уходит в 8 утра и возвращается часов в 11 вечера. Мне, конечно, легче, я могу работу оставлять на сменного мастера; ведь все равно ночью бурят. Стоит жара 48 градусов [прибавила не более 35-38], невозможно сидеть у скважины и комаров столько, что просто распухаешь... Сижу сейчас дома... составляю буровые журналы и колонки...

Приехали из Магадана «артисты». Труппа довольно сносная, как ни странно из з/к [ничего странного, в Магаданском театре было много заслуженных и, даже, кажется, народных]. Вчера... посидели два действия «Таланты и поклонники». Играют вполне сносно.

Целый день работа, а вечером, находившись по этим болотам, кочкам, колдобинам... спим, конечно, как убитые... дневальный и добудиться не может.

Купаться негде, хотя вода кругом, но температура ее + 5. Я как не умоляю Ганечку, он все же сукин сын по два раза на дню шлепается около воды...

Начала учиться стрелять из ружья, в первый же раз отстрелила горлышко бутылки в 25 шагах. Беда... очень сильно ударяет в плечо.

Прииск «Пятилетка» отказал содержать разведку... снабжаться с устья р. Пятилетка [одна из центральных баз Управления. Там был анекдотичный случай. На складе металла - ревизия. У зав. складом недостача на... 7 млн. рублей. Украсть, продать, растерять нельзя. После долгого следствия обнаружилось: виноват наш соц. учет].

...только на днях осчастливили, дали нам на двоих 14 кг свежей картошки, а не сухой. Лук только сухой. Зелени... никакой. Мясо соленье [и консервы]. Свежее только зимой... Дорого нам обойдется эта поездочка...

К чему надо привыкнуть... это к абсолютной уверенности, что ты никогда не можешь быть чистым. Домишки грязные, убирать их нет смысла и времени, т.к. жизнь бродячая... Уборная от дома шагах в 300 одна на весь стан... Сделана из кольев, вбитых в землю. Мытья кроме бани один раз в пятидневку нигде, вода у черта на куличках [речка метрах в 120-150], обед на щепках, которые ходишь и собираешь...

Сослуживцы рассказывают, что зима очень холодная и есть ужасные случаи обмораживания.

... Ганечка привез из Оротукана костюм за 70 руб., дрянной конечно, в брюках, что он уехал вся попка вывалилась...

Ганя звонил с Мухинского, что приехал из Оротукана... 2 часа ловил машину на трассе... от трассы 7 км пер пешком... ездит все под выходной и на весь день. А ездит все по начальству, работу требует, а инструмента нет... Трубы из скважины тянут вагой, ну метра 4-5 куда ни шло, а если 13-15 метров. Достали 40-тонный домкрат, а работы на расстоянии 8 км друг от друга, вот и возят целые дни туда и обратно.

Нормы жесткие, грунты: глина, щебень, галька, сланцы. В норму не укладываешься - скандал.

...все ведь пресно, тут суп варят так: кладут, что попало макароны, картошку, капусту, овощные консервы и т.д., красный стручковый перец без семян, мясо и варят, когда готов, то вливают томат с пережаренным на смальце луком.

...пошли вазелин несколько банок... банку гусиного сала, а то морды так морозят, что на всю жизнь остаются черными.



4 июля

Вчера пришли газеты «Московские известия» за 1-9 июня. Как мы были им рады... 6 июля должны перекочевывать в устье ключа Разведчик, это бывшая дорожная штрафная командировка. Жилищные условия там, говорят, значительно хуже... Разведчик от Оротукана в 29 км... Объявили с 6-го новый заем.. От Вас ничего нет, ни писем, ни телеграмм.

Елка и Ганька


17-18 июля Устье Разведчика.

...просыпаемся ночью в бараке, а дождь как из ведра льет. На столе плавает все и печенье и деловые бумаги и кровать мокрая... Гане еще с вечера не здоровилось, ночью у меня парень совсем разъехался, ну давай я тут действовать. Встала, оделась под этим дождем, кое-как выбежала из барака, заставила конюха и промывальщика (славные они ребята) втащить железную печку и дров наколоть. Затопили печь и долго сушились. У Гани жар. Сейчас только переодела его в сухое белье, пропотел после спирта - почти единственное лекарство.

Промывальщик Букреев [взяли с «Пятилетки»] ушел с ружьем, не убьет ли кого, чтобы сделать супчик из свежего мяса.

...аппетита у нас нет... Ганя худеет ужасно. Работа страшно беспокойная, целый день в бегах, ничего не ладится. На базе у нас сейчас 120 человек мужчин, баб нет ни одной кроме меня. Ребята разные, горе с ними чистое. Кто болен (я лечу), кто не хочет работать. Поймали сейчас два хариуса небольших ребята и мне отдали.


19 июля

Вчера заехали два геолога. Едут в поисковую партию. Женщину приютили у себя. Она кончила Горный в этом году... встали поздно. Очень вкусно позавтракали, отварной картошкой с севрюгой в томате, зеленый лук с головками и редиска.


20 июля

Вчера под вечер привезли для Гани неприятное сообщение чисто служебного характера, он сейчас едет в Оротукан. Идет дождь, значит поплыву и сегодня... Настроение все время сменяющееся, так как оно зависит от общего хода дел..


27 июля Прииск «Разведчик»

... За последнее время очень много нового накопилось. Во-первых сильно горит тайга и всех рабочих сняли на тушение пожара. Мы с Ганечкой до 4 часов утра ездили верхом по пожару. Удивительно красивое зрелище [от этого «зрелища» еле спасли соседний прииск «Юбилейный» с 6000 человек. Едва успели окопать территорию.]... деревья хвойные горят как свечи. По сухому мху огонек бежит, как какие-то зверьки.

Окопали участок пожара канавой и пустили от нее встречный огонь… Не слезали с седел 9 часов...

Вообще жизнь стала несколько спокойней и веселей, удим рыбу, собираем ягоду (ежевику и голубику) и грибы. Рыба одни хариусы, вчера поймали 30 штук, правда очень маленьких.

... У нас рядом парники с огурцами, тыквой и помидорами, на грядках редиска, лук, капуста. Все это принадлежит не нам, а какому-то прииску... мне дают огородники и редиску, и лук, и даже иногда огурчик.

Работы у меня пока немного. А Ганька по-прежнему летает как бес.

Только в Оротукан стал реже ездить, …к комарам присоединилась мошка... после укуса появляется опухоль [по сравнению с Ангарой и Вилюем - детские игрушки].

Интересно, что от Вас ничего нет. Получаете ли Вы вообще то наши письма. Деньги решили держать в сберкассе в Оротукане, т.к. не советуют отправлять их на материк, они не доходят, теряются, сумма перевирается... За месяц мы забрали свой паек... около 400 руб. Сейчас получаем 1400 руб., но еще заем и Уфа [папе] 150. Здесь прошла добавка зарплаты ДС 20%, да прибавили отпуска до 48 дней... отстраиваются новые домики. Предполагается наша зимовка на Разведчике...

А врачи тут такие, что болеть строго воспрещается, подохнешь с помощью такого врача [В центральной больнице Оротукана был врач Скачков, прообраз Ивана Ивановича «Анны Карениной». Врачи, как и сейчас, были разные - Скачкова же все ценили.].

... Есть тут один урка-вор, убийца и т.п., так вот, я с его слов записываю воровской жаргон и песни. Может пригодится и очень. Настроение ровное, спокойное, но ужасно рассеянное.


6 августа

Вчера была годовщина нашего брака фактического. Но чем отметить этот день. ... Случайно принесли с другого прииска пластинки и кузнецы починили казенный патефон. Мы весь вечер заводили его и немножко выпили.

... от Вас всех не получаем никаких сведений, хотя за месяц отправили три телеграммы. Есть предположение, что телеграфист деньги прикарманивает... Сегодня шестой день страшные колотья в сердце и невероятная слабость, совсем не могу ходить, ноги дрожат, делается дурно. Живем мы с Ганюшей дружно и заботимся друг о друге.

...Ганюша настаивает на поездке в Оротукан [к Скачкову]. Ганюша чувствует себя бодро, но худой, как Кащей. Кормлю его самым лучшим, что можно здесь иметь. Кушает очень плохо, синяки под глазами. Слежу за ним не спуская глаз, он как ребенок делает массу глупостей.

...Ну скоро нельзя будет писать Вам ничего [кончится навигация, а авиации тогда на Колыме не было]


17 августа

...Получили на буровую разведку страшно жесткие нормы и Ганя с утра до поздней ночи пропадает на скважинах. Вот сейчас около 12 часов ночи, а Ганя на заседании штаба СУ (соревнование и ударничество), а в 6 часов, несмотря на выходной нужно на работу, завтра день ударника. Работой он очень увлекается и втягивает своим рвением и рабочих. Похудел еще больше.

Уже начались морозные ночи, у наших огородников померз весь картофель на грядах. ...Месяца через два переедем в 28 км от трассы... на всю зиму шурфовать... Настроение бывает ужасное... здесь, как и везде есть много неприятностей. Мы уже переехали в новый домик, этот будет почище и повеселее старого. Работаю дома и сама стряпаю, т.е. занята целый день... засыпаю моментально и сплю как убитая. Но вот нервы у меня не исправляются... а с сердцем определенно скверно.

Ганя чувствует себя хорошо и не на что не жалуется, несмотря на то, что ежедневно промачивает ноги, т.к. лазает вброд [если не еду верхом]. Рыбы много. Грибов тоже - маслята, подосиновики, белые.

Мыслей мало, голова стала совсем деревянная, то ли от впечатлений, то ли от красот природы, то ли от мысли о работе... только недавно достали книги у вновь приезжих.

...описание дня:

1. Кормление завтраком.

2. Посещение больных.

3. В каптерку за продуктами.

4. Работа

5. Приготовление обеда.

6. Опять работа до вечера.

7. Ужин и спать.

[Конечно, изматывает женщину непривычную к экстремальным условиям. Многие говорят, что на Север ездили за длинным рублем. Побывали бы в нашей шкуре. Это не Нерюнгри последних лет или Удачный.]

Разнообразие бывает, если пойдешь за грибами. ...Теперь не в Ганиной партии, а при базе Средне-Оротуканского района коллектором, ведущим всю камеральную работу по всем приискам района. 24-го мечтаем поехать на Колыму на охоту, только с домом устроить... ни ключ, ни замок ни малейшего значения...

Новостей у нас подкопилось, но неприятные, конечно, не подлежащие оглашению.

...у нас масса брусники... зимой здесь дивная охота особенно капканами: лисица, белка, заяц, рысь. Собираемся на зиму завести собачью упряжку, хотя бы из 5 собак [они объели бы нас]. В Оротукан и обратно верст 70.

Сегодня читали газеты за июль с 5 по 11. Умер Монахов [БДТ], Чичерин...

Туберкулезникам здесь жить полезно, пусть едут.



23 августа Устье Разведчика

Получила наконец от тебя письмо... Я из виду выпустила, что Вы оба могли уехать к Илье [Урал, Еманжелинское месторождение углей].

...посылки нам пока не надо, мы уже обжились, устроились и живем неплохо.. Ганечка здоров, а у меня скверно с сердцем, здесь с сердцем жить гиблое дело. Если будет все хуже и хуже, придется ехать домой. Посмотрим, как я переживу зиму. Потом тут жара такая, какой я никогда не испытывала... говорят это первый раз за все пребывание русской ноги.

На Колыму, как хотели, не поехали. Ганя хочет в 4 часа утра пойти на озеро за 3-4 км, там утки и по дороге можно встретить глухаря или куропатку. ...Еще на так много работы, на скважины не хожу, занимаюсь камералкой... как будто всю жизнь только этим и занималась.

Мы с Ганей живем дружно, еще больше любим друг друга. Он... заботливый мальчик, это прелесть. Вот уж никак не могла этого ожидать.

Настроение у нас падает, если с работой не ладится или начальство беснуется. Ганя стал серьезней и ровней, для него Колыма хорошая школа. Здесь надо иметь большую выдержку ... нужно уметь ладить с рабочими [з/к], но он, беда, слишком мягок и многие распускаются. Вообще у него вышли наружу незамеченные ранее качества, которые показывают, какой редкой души сердца он человек. После Филиппа, я уже не думала жить как хотела... и вот вдруг... у меня не может быть сильного упадка духа, т.к. имею все, что может иметь человек для своего счастья [приукрашено, но об этом ниже].


25 августа

...Подумать только, как далеко Вы от нас - 14000 км, ужас. Ганечка несколько раз собирался писать письма, но все не доканчивает... ему трудно, он за все время написал 3-4 письма... Зимой сообщение будет только телеграфное...

По части питания не волнуйтесь, едим как «удавы» и даже пьем какао, и даже достаем немного овощей... Ганя ездил на охоту и простудился - горло болит.


26 августа

...Письмо это повезет Букреев, он прожил на Колыме 4 года и сейчас заключил договор на три года и едет за семьей в Семипалатинск... Сидит с нами, смеется и уже собирается в путь... опустит наше письмо в Новосибирске.


7 сентября

..У нас осень глубокая, вчера даже снег выпал и таял и обильно нас поливал с потолка, т.к. крышу на новом доме «начальнички» поставить еще не удосужились. Ганечка всего как три дня встал, хотя удержать его дома очень трудно. Сопки все в снегу, а внизу венок из покрасневших и пожелтевших деревьев. Краски бесподобно хороши.

...уже дома топили печь, ту же жестяную, вьюшки нет, если нужно тепло, предлагается день и ночь подбрасывать дрова... дома жарко как в бане и на улицу выскакиваем не одеваясь... сеней нет никаких.


8 сентября

Ганя уехал в Оротукан, письмо не пришлось закончить, пригласили играть в преферанс к управляющему базой. Мы с Ганей здорово выиграли, но пулька затянулась и легли в 4 часа утра.

На дальнейшую нашу судьбу с Ганей у начальства проект таков: на пароходе вниз по Колыме в экспедицию Васильева на колонковое бурение.

...в экспедиции будем иметь оседлый образ жизни, с «Крелиусом» особенно не попрыгаешь. ...Я уже привыкла к кочевой жизни..., не огорчает никакой переезд.

...интересно, на кой шут мне черное шелковое платье и замшевые туфельки на каблучках!!? Смейся, смейся папочка, ты был прав, ох уж эти бабы!..

...всю жизнь мечтала заехать как-нибудь к черту на кулички, с Ганей моя мечта осуществилась. Ганек всему этому тоже рад, прямо танцует... увидим весь Колымский край [Мальчишество, надо было делать карьеру на россыпном золоте. Рудное дорого, а тут лежит на поверхности, до 100 граммов с лотка - 8 кг грунта, тем более, я знал технологию колонкового бурения, но в механической части был просто слаб. Но... с другой стороны, чтобы бы было дальше. Очень многие на ответственных участках по золоту в 37-40 гг. сели. Руководители держались на чифире и спирте.]

Сходи к Савкевичам, они очень интересовались нашей судьбой и расскажи им о нас, не знаю когда соберусь им написать, т.к. конвертов и бумаги нет, да и некогда здорово.

...Ганик около 2-ух часов дня вернулся с трассы, она закрыта из-за 4-ех дневных дождей. Пришлось срочно подковать Гришку [чудесная верховая лошадь донской породы] и в начале третьего он уехал в Оротукан.

На обратном пути заедет еще на «Загадку» посмотреть, в исправности ли помещения для нас и рабочих, ведь завтра уже переводиться... Он ведь сумасброд ужасный, всюду ему нужно лезть не в свое дело.

...с огородниками у меня налажен регулярный товарообмен сахар, варенье на свежую капусту, картофель, огурцы, редиску, лук.

... На Севере, говорят, будет прекрасно с едой и со всем барахлом, все доставляется не по трассе на машинах, а прямо пароходами по Сев.мор.пути [когда «говорят» значит вранье, но об этом в своем месте].


9 сентября

Поздно ночью приехал Ганюша... на «Загадку» не едем... 12 приходит пароход и до 14 все оборудование должно быть собрано и вывезено на пристань Усть-Утиную и выполнены все заказы по заявке экспедиции, т.к. это будет последний рейс, скоро Колыма встанет.

... там на «Опыте» есть радиостанция... при установлении санного пути изредка приходит почта на собаках или оленях... Пусть на конвертах подписывает, у кого красивый почерк... бывает... Где мол рабочему с каракулями искать адресата по формулярным карточкам, в какой он партии работает, да на каком прииске.

Охота там, конечно, будет прекрасная... да и здесь уток бьем.


15 сентября

Наш отъезд задержался из-за парохода, но дней через 5-6 уедем наверняка.

... с Ганей находимся на берегу озера, пошли за утками. Я лежу на мху, на пальто, а Ганюша подкладывает хворост в костерок, под кастрюлю с ухой из хариусов... Здесь до ночи будем ждать уток. Шли сюда 4 км по болоту, увязая по колено. Перед глазами дневная картина: озеро тихое и спокойное, вдали сопки, рыжие от желтых деревьев. Очень жалею, что не умею рисовать.

...вчера в Оротукане, к изумлению своему встретила Смирнова Сергея Сергеевича, он приехал на консультацию [Крупнейший специалист-геолог того времени, встречался с ним один раз.].

...уток было масса и ни черта... ввалились, шумит примус. Ноги у меня отнимаются от усталости... было сделано километров 11 [поперечное плоскостопие ее болезнь].


17 сентября

...Ганя хочет написать обстоятельное письмо о приобретении квартиры... я и Вам решила сообщить... удобнее будет совещаться... телеграфируйте нам на «Опыт».. сумму денег. У нас есть договоренность с Оротуканской бухгалтерией на счет высылки любой суммы за наш счет... в экспедиции денег на руках иметь не будем, а получим все сразу по приезде...

Если не удастся купить, можно устроить обмен, купив у Верки с Борисом Коишевским их 2 комнаты да плюс полкомнаты наши, уже с приплатой можно обменять..[из этого ничего не вышло, т.к. ни Мигаи, ни Ладыженские на эти дела были не способны]

... мы с Ганей по получении телеграммы о возвращении [папы и Поли из ссылки в Уфу] даже выпили. Ганя от радости чуть не расплакался... Ты об этой квартире поговори с Полиной Николаевной, она очень практичная женщина [в домашнем хозяйстве, а так была некоммуникабельна и такие дела были не для нее]. Денег на квартирные нужды отпускаем не более 5000 рублей...


В 37 году, когда меня Берзин отправлял лечиться в Ленинград (после автомобильной аварии), я не взял с собой Елену, зная что будет больше расходов.



Карелия 41 год.


Зима пришла, деньги на исходе, - надо устраиваться на работу. Через Палицына поступил в проектное управление Главгидростроя НКВД. Предпочел систему знакомую по Колыме и денег больше, и порядка чуть побольше. Назначили начальником партии стройматериалов в Ондскую экспедицию в Карелии, занимавшуюся изысканиями под начатую строительством ГЭС на реке Онде в 4 км от станции Надвоицы. Размещалось управление в доме номер 37 по Литейному. В холле, у входа стояли два мрачных «зубра».

Начался период организации, одновременно преподавал на курсах коллекторов. Раньше меня уехал Михаил Александрович Кокоуров. Мы с ним работали вместе всего два года, но дружба, уже по переписке, продолжалась до его смерти (см. копию последнего письма – подлинник выпросила жена). В Сосновце работал другой начальник отряда – Саша Товменко.

Перед отъездом, где-то в начале февраля, попросил коллекторшу купить мне билет в СВПС (спальный вагон) - другими вагонами мы считали ездить неприлично.

В Надвоицах прозрачное утреннее небо, морозец. На перроне улыбающийся Михаил. Все наши вышли, а я в Сосновец, во второй отряд к Товменко (см.фото с котенком на шляпе). Через день вернулся. Квартиру Вера сняла у стариков карелов с внучкой лет семнадцати, со всегда мокрым носиком-пуговкой. Комнатка в 6 метров - кровать, стол, табурет - пройти трудно. Тут мы с Вайдой и разместились.

Надо было начинать разведку оза (песчано-гравийная смесь для бетона - отложения подледниковых рек). Со строителями дела почти не имели - им было не до нас. Эшелон за эшелоном приходили с заключенными (политических на Онду не привозили). Жилья, инструментов, механизмов не было. Ставили палатки и жили. Рубили ряжи для перемычки, отгораживающей часть русла для строительства плотины. Камни для заполнения ряжей таскали на себе, так и вспомнился рассказ папы о китайских кули в конце XIX века.

Начальник - парень моих лет. НКВД вырастил руководителей среднего звена, способных начинать на голом месте. Обычно люди жизнерадостные, но главное, энергичные и работоспособные. Внешне кажется, что работу делают шутя, хотя неизвестно когда спят. Прошел организационный период, появляется аппарат, бюрократия и бумажки - система, а главное, большое начальство. Они тускнеют и... их отправляют на другой объект. В малой дозе и мне пришлось пройти эту школу, очень много давшую в чувстве ответственности, самостоятельном принятии решений. Начальство далеко, не мешает и только спрашивает и судит по результатам. Человек отвечает за жизнь, питание, работу, поведение как в/н, так и з/к. Местные, гражданские власти никакого отношения к нам не имели.

Высший эшелон власти подбирался из талантливых, но непосаженых за решетку инженеров. Такими были: А.Н.Комаровский - умер генерал-полковником, очень ценивший хороших работников и в любой момент им помогавший в серьезных вопросах; С.И.Погарский; Е.Н.Батенчук. Пишу о тех, кого знал, но их было много. Вспомним Завенягина - начальника Норильского комбината, впоследствии зам. министра, который вытащил из лагеря многих умных людей, не говоря об известных Н.Н.Урванцеве и «Зубре».

Начальником управления в Сосновце был (фамилию не помню) худой, темпераментный и энергичный мужчина. С начала войны ему присвоили звание генерал-лейтенанта. С ним я встречался всего пару раз. Приходил с Вайдой, а куда ее деть? Она смирно лежала в приемной. Секретарь рассказывала, что когда она докладывала обо мне, начальник спрашивал: «Это, который с собакой?» Человек был не злой и только раз что-то с улыбкой сказал о Вайде.

Зима в тот год была снежная и до места разведки добирались на лыжах. Недалеко от оза, у реки, нашли старый лесорубный барак, отремонтировали и Михаил со своим отрядом там разместился. Хороший организатор, он тонул в бумагах, а их была уйма: описание выработок, наряды, отчетность. Ему приходилось прихватывать вечер, а иногда и ночь. По образованию горный техник, он ушел в геологию, т.к. не хотел расставаться с Питером, а жить до смерти пришлось в бажовском Полевском Свердловской области.

Зимой почти всегда солнце. Лес еще не вырубили и мачтовые сосны где-то в высоте сверкали снежной шапкой на кроне. Ходить на разведку стало праздником и уходом от суеты. В пути я бросал меховую крагу вдоль дороги, а Вайда скачками, по целине, бросалась за ней и приносила. Сколько радости было в ее глазах.

Подошла весна, приехали сотрудники инженерно-геологических партий и, наконец, руководство экспедиции в лице начальника, некоего Зайцева. Человек «из-под станка». В 35 году окончил Горный, обучаясь бригадным методом - один учится и сдает, а остальные получают отметки. Игорь Лепешинский испытал все это на себе и был сдающим экзамены. Выпуск этих лет был весьма плох, что подтверждала работа этих, так называемых инженеров.

Общего языка с Зайцевым не нашел, что сказалось позднее. В 47-48 г встретил Зайцева на Лубянке, в Москве и мы мирно разговорились.

- Ты знаешь, - говорил он, - я работал с вашим «тигром» (мой начальник на Урале в 45-46 гг.) в Риге и теперь обеспечен до конца жизни и тройками, и мебелью. Нужна квартира. ( О «тигре», Зайцеве и остальных и их действиях в Риге позднее.)

Весна 41-го запоздала и во многих местах лежал снег. Питались мы в только что отстроенной столовой. Холод в ней был как на улице. Обедали в верхней одежде и шапках. Мы же, «питерские», шапки снимали и работники столовой ставили нас в пример остальным.

В конце апреля организовали еще отряд в Майгубе. Возглавил его Коля Иванов - высокий, худой, не красавец, но наши девицы добивались его в очередь без ссор. Обнаружил это охранник с вышки лагеря, заглядывавший в раскрытые окна дома за ограждением и, конечно, все виденное распространил. На вопросы ребят Коля только ухмылялся.

На 1-ое мая Коля пригласил в гости меня, Михаила и Сашу. Я с Вайдой пошел пешком по железной дороге - 10 км. Земля только оттаивала и кое-где появлялась зелень, щебетали пичуги. Прихожу на квартиру - никого и ничего не видно и только случайно заметил под столом батарею «маленьких». Все гости и хозяин оказались в столовой, откуда и перекочевали к батарее. С утра девушки нажарили пирожков и миниатюрная рыженькая «топографиня» Зина принесла их мне прямо в постель. Ей очень хотелось замуж и только замуж, но девушка была с изюминкой и беседовать с ней было интересно.

Управление строительства заказало мне изыскать песок. Вблизи створа ГЭС его не было. Нам рекомендовали поискать на восточном берегу Выгозера. Для рекогносцировки мы с Товменко отправились вокруг северного берега озера. В лесу снег стаял, но озеро покрыто льдом и среди серовато-синего снега темнели пятна льда покрытого водой. В лесу со всех сторон неслись голоса птиц: утки, журавли, тетерева, мелкие птицы. Такого многочисленного птичьего оркестра никогда слушать больше не пришлось. Все они славили весну - время любви.

Вдоль восточного берега мы шли по высокому, метров в 20, озу, покрытому сосновым лесом и протянувшемуся на несколько километров. По гребню бежит тропа. Ночи то в этих краях уже не было и идти было легко. Решили отдохнуть, разожгли костерок. Посидели, закусили и снова тропка повела нас вперед.

Под утро пришли в деревню. Ночевать попали к старику со старушкой, жившим в высокой, по северному, пятистенной избе с окнами на озеро. Лавка вдоль стены, в углу иконы, стол, напротив русской печи кровать, на которую меня и уложили. Вайда рядом. Проснулся от каких-то таинственных звуков. Что-то шипит и булькает. Шаркающие шаги у печи. Что-то колдовское в этих звуках, но открывать глаза лень. Шаги приблизились к кровати. Вайда заворчала.

- Собаченька, ты чего ворчишь? Я твоего хозяина не трону. – Вайда тише, но с паузами подает голос. - Не ворчи ты, хочешь молочка дам?

И такой мягкий, добрый голос у старушки. Встав, расспросил про звуки. Оказалось сено заготавливать трудно - мало покосов, но много болот. Собирают ягель на корм. Сухой мох укладывают в бочки и заливают водой, а потом бросают накаленные в печи булыжники. Ягель распаривается и коровы едят его с удовольствием и молоко нормального вкуса. Вот и объяснение колдовства.

В лодке хозяина перебрались на высокий песчаный остров вблизи деревни. Через неделю в ней и расположился отряд.

К середине мая собралась вся экспедиция. Для камеральной группы срубили барак недалеко от Михаила и от створа. Возглавила эту группу Е.М., приехавшая ко мне. Начальником инженерно-геологической партии был некто Кобелев - неплохой человек, но настолько средний, что даже не запомнился. Другое дело его старший геолог Алексей Алексеевич Галяницкий. Квадратное, грубо высеченное лицо, умные глаза, интеллигентный и воспитанный - по тогдашним меркам. Человек, увлеченный геологией и целые дни проводивший в работе. После войны я узнал, что он добровольцем пошел на фронт, был ранен и стал инвалидом. По возвращении, переехав в Москву защитил диссертацию. Человек незаурядный, с большим характером, конечно, заинтересовал Е.М. и она атаковала его. Насколько серьезен был их роман не знаю. Мне, однако, думается, что ее романы происходили из-за спортивного азарта. Этот вид «спорта» был у нее в крови. Завоевать мужчину во чтобы то ни стало.

В камеральном бараке была и наша с Е.М. комната, т.к. 4 км от Надвоиц было для нее далековато.

Кокоуров мучился с шурфами. В песчано-гравийных отложениях со значительным содержанием песка стенки выработок обрушивались постоянно. Песок и гравий прямо текут из-за крепи. Приходилось применять забойную крепь. Доски до упора забиваются по периметру шурфа под углом около 80 градусов и выбирается грунт, не оголяя концов досок. Снова забиваются. Когда доски уйдут на 60-70% своей длины, стенки раскрепляются поясами из бревен. В некоторых шурфах, несмотря на все меры предосторожности, песок все равно тек и их приходилось бросать с последующим окончанием скважинами.

Во всех моих многочисленных передвижениях Вайда постоянно была со мной. Когда стало теплее, мы часто с ней купались в Онде. Если я прыгал в воду, то и она за мной. При этом норовила положить мне лапы на спину - еле отучил. Однажды на небольшом пороге я сделал вид, что прыгаю в воду, Вайда бросилась. Течение подхватило и понесло. Она повернула и стала выгребать против течения в мою сторону. Смотрит на меня и повизгивает. Пришлось тоже лезть в воду, спуститься через порог и там вместе с ней выбираться на берег.

Часто приходилось ездить по ж. д. Поезда были перегружены и билетов на короткие расстояния не продавали. Брал багажный билет на собаку, командовал Вайде «Вперед!» и она по ступенькам и через буфера перебиралась на площадку вагона.

К Саше, на ту сторону озера, один раз ходил пешком, а другой – на лодке под парусом, которую арендовал в Майгубе. Лодка типа ялика, под боковым ветром ее сносит - днище как яйцо круглое. Сели мы с Вайдой и отплыли. Сначала все было хорошо, но когда вышли из губы, ветер изменил направление, подул в борт и нас здорово начало сносить на север, а плыть надо было на восток. Под углом к ветру лодка никак не желала идти. Пришлось подойти к островку и вздремнуть под соснами на мягком мху часа три. За это время ветер изменил направление и чуть подстих, так что мы тихо и мирно добрались до цели. Удовольствие от поездки получил большое, т.к. озеро, при ширине около 20 км, все усеяно островами, покрытыми лесом. Они появляются из-за горизонта, наплывают и уходят за корму. Изредка где-то в стороне пройдет пароход или буксир с баржами. День был солнечный и нехолодный. Надо отметить, что лето в 41-ом году запаздывало и даже в начале июня температура не поднималась выше 10-15 градусов. Интересно приближаться к берегу. Сперва появляется узкая полоска, потом прорисовываются кубики домов деревни и, наконец, появляется берег заставленный лодками.

Ночевал я у тех же старичков, век проживших в этой деревне. Старушка, кажется всего раз переезжала на другой берег. Но они не были «дикарями». Честные, работящие, приветливые и по-своему мудрые.

У Саши дела шли хорошо - в песке даже вручную бурить - игрушка. Назад приплыл часа за четыре без всяких приключений.

Наша партия, с оторванностью от створа и экспедиции, да и благодаря моему характеру, вела себя весьма самостоятельно, из-за чего мы с Зайцевым часто ссорились и он закрыл партию, оставив меня геологом по стройматериалам. Я обжаловал в управление и недели через две все вернулось на прежнее место. Думаю я не всегда был прав. Детали память не сохранила. Надо было в некоторых вопросах соглашаться, а делать по-своему.

21-го июня был день рождения Е.М. Она, Галяницкий, Карелин (гидрогеолог партии и приятель Галяницкого) и я отправились с ночевой на остров Ваицкого озера, соединенного шлюзами с Выгозером. Рыбу, кажется, не ловили, а купили на берегу у моего бывшего квартирохозяина, члена рыболовецкой бригады. Вечер был тихий, закат солнечный и теплый. Заготовка дров, костер, приготовление ужина и, наконец, сам ужин с возлиянием. Было весело, много говорили, спорили и смеялись, но постепенно, в пятом часу утра, как-то замолкли. Настроение упало, даже я с кем-то поссорился. С солнцем, согревшим воздух и нас, немного отошли и мирно, но молча вернулись в Надвоицы.



Война


На берегу люди встретили возгласами: « Война с немцами! Фашисты бомбили города!» - Ужас какой-то. На створе в 10 часов митинг. Поехали. Собрались все вольнонаемные. Говорили немного. Люди как-то растерялись. Внутренне каждый понимал, что это не польская кампания и не финская война. Началась война с победителями всей Европы. Как все не удивлялись нашему договору 39-го года с Германией, все же была надежда, что они нападут не сегодня, а завтра. Именно завтра. Перед этим за несколько месяцев, в газетах было напечатано опровержение ТАСС о том, что распространяемые слухи о концентрации наших войск на западной границе не соответствуют действительности, т.к. договор и мы... и т.д. Значит граница голая? Это еще больше действовало на психику.

Одним из выступавших был начальник отдела общего снабжения - сиречь, снабжения з/к.

- Мы с огужием в руках все пойдем защищать нашу любимую родину, нашу пагтию, годного товагища Сталина, - тогда это было обычное выступление. На некоторых лицах промелькнула улыбка. Но почти через год, в Тагиле, в коридоре я услышал, как этот товарищ радостно кричал в телефонную трубку, нас с Товменко он не видел: «Сара, ты знаешь, меня не взяли..». Тут он увидел нас, повесил трубку и пошел в кабинет. Мы за ним. Он хорошо меня знал. Поздоровались.

- Мы с просьбой, у нас тут день рождения, выпишите по старому знакомству водки. Очень благодарны будем.

Ни слова ни говоря он выписал пол-литра, а водки тогда в продаже не было.

Прослушали выступление Молотова. У всех был один вопрос: «Что-то будет». Находились «герои», смотревшие наши военные фильмы, в которых к концу первого дня войны генералы, в очень похожих на немецкие фуражках, гуртом приходили сдаваться. Помнили и заявление Ворошилова о том, что мы и пяди своей земли не отдадим и будем сражаться на чужой земле. Так вот эти «герои» высказывались, что война через два-три месяца закончится на фашистской земле. Долго не расходились. На утро все вышли на работу и работали почти до 10 июля. Первый шок, как и всегда, прошел и люди втянулись в повседневность. Только сводки информбюро и выступление Сталина 3-го июля приводили к мысли о войне. Выступление Сталина поддержало дух. В то время большинство ему верило, в том числе и я. Он был всеми признанный вождь, а кто не признавал, те помалкивали - были в достаточной мере напуганы в 37-ом году.

Другое отношение было у меня к Ворошилову и Буденному. Последний, хороший кавалерийский генерал, военный талант которого вырос в гражданской войне. 76-мм пушка, пулемет «Максим», трехлинейная винтовка и сабля - основное вооружение, при котором лихая кавалерийская атака решала дело. Война по большей части была маневренная. Ворошилов, менее способный чем Буденный, но его личная связь со Сталиным позволила выдвинуться на пост Наркома обороны. Когда Сталин после смерти Ленина боролся за власть, то одним из поддерживающих его был Ворошилов.

Сталин не хотел, да и не мог по характеру, подбирать свое окружение из людей равных ему по уму или более способных. Поэтому все лучшие канули в лету. Этот его недостаток стоил России очень дорого, как по человеческим жертвам, так и в экономике. Только послушные не рассуждающие исполнители, как: Берия, Молотов, Ворошилов, Каганович его окружали. Умные и талантливые, но дипломаты, все принимавшие так как оно есть, много сделали для нашей экономики, как в мирное время, так и в войну: Микоян, Устинов, Тевосян, Косыгин, Маленков и другие. Их имена не связаны с репрессиями напрямую, как у первых, что стало ясно из доклада Хрущева на ХХ съезде партии.

Около 10 июля из управления пришел приказ: работы законсервировать, пробы зарыть, всему персоналу с материалами выехать в Ленинград.

Где-то в начале июля произошла единственная, за время пребывания в Карелии, встреча с войной. Я был у Товменко в Надвоицах. Издали послышался нарастающий гул самолетов. По звуку - не наши. Из-за горизонта, в северной части Ваицкого озера показался самолет, потом второй. На высоте метров 100 и метрах в 200 от нас летели Ю-87. Темные, с крестами на фюзеляжах, они производили мрачное впечатление и действовали на психику. «Из винтовки можно попасть», - промелькнуло у меня. Они пронеслись к Шаванскому шлюзу, видневшемуся в южной части озера, примерно в полутора километрах. Раздались выстрелы зенитной артиллерии, в воздухе забелели облачка разрывов. К небу взметнулись фонтаны разрывов авиабомб у шлюза. Они сделали по три захода и улетели. В шлюз не попали, в самолеты, к сожалению, тоже. Попасть в них было трудно, из-за низкой высоты и большой скорости полета, а вот почему они не попали с такой высоты было странно. По-видимому это были не ассы, а возможно они отвернули.

Начались сборы. Подбор, перепись и упаковка материалов, вывоз оборудования на склад экспедиции. На 17-ое июля был намечен выезд. Начальник станции Надвоицы отказался продать билеты. Поехали на соседнюю станцию и договорились, но начальник станции предупредил: «На посадку не пойду, садитесь как сможете».

Багажа - личного и материалов была куча. Подходит поезд. Двери закрыты и за ними проводники. Ясно, что не пустят. Но в вагоне две двери. Я подбежал ко второй, где не было проводника, крикнул Вайде «Вперед!» и с ней через буфера на переходную площадку. Открыл дверь в тамбур и крикнул: «Давайте вещи!». Тут же организовали цепочку. Проводник, увидев такое «безобразие», ринулась через вагон, открыла дверь в тамбур и в полный голос завопила: «Куда лезете? Кто разрешил? Выкину сейчас вещи!».

Голос ее Вайде не понравился, она встала на задние лапы, положила передние на плечи проводнице и зарычала (намордник был одет). Подобный азарт Вайда проявила впервые. По-видимому на нее подействовало общее нервное состояние.

Проводница в ужасе закричала: « Меня собака загрызет! Помогите! - и захлопнула дверь. А нам ничего больше и не надо было. Когда мы погрузились и сели, дежурный по станции дал отправление. Вагон был забит людьми до отказа. Протиснулся начальник поезда с «пострадавшим» проводником. Мы ему вежливо объяснили, что собака в наморднике никого «загрызть» не может и просто не любит, когда на нее кричат, что мы - экспедиция НКВД (главный козырь), везем секретные материалы и т.д. и т.п. Кончилось все благополучно - разместились и даже проводницу наши мужчины обворожили, но ехали, конечно, кое-как.

Днем в Ленинграде внешних признаков войны не наблюдалось, кроме бумажных крестов на окнах. Магазины и рестораны работали нормально.

Остановились у нас на Съездовской линии. Накоротке поговорили с папой о войне и сразу в управление, куда по приходу поезда отвезли материалы. Там нас рассчитали за прошедшее время. Получилось больше 4 тысяч. Нам объявили, что 22-го мы должны выехать в Боровичи, в распоряжение управления строительства Мстинской ГЭС, где будем заниматься оборонительными работами. Складывалось впечатление, что управление получило указание из Главгидростроя НКВД, а что собственно мы будем делать, они и сами не знали. Билеты на поезд заказало управление. У нас было три дня на сборы.

Вечером, как всегда по возвращении, посидели дома, выпили и говорили о войне. Папа прямо обвинил наш генералитет в бездарности и безграмотности, по сравнению с генералами вермахта, не только теоретиками, хотя и битыми, но потомственными военными со школой, передаваемой из поколения в поколение. Они с Гитлером прошли хорошую школу, разбив наголову, за считанные недели, такую страну как Франция. Большинство же нашего комсостава еще пользуются опытом гражданской войны. Вся надежда только на молодежь.

На такую критику у папы были основания. Он лично знал и Ворошилова, и Буденного и многих других. Но папа не верил в окончательную победу немцев. «Они споткнутся на нашем мужике - солдате, он вынослив и неприхотлив, а потом наши просторы. Они утонут в них, да еще при нашем бездорожье, а на таких просторах им не хватит сил на дороги, как в первую... Бисмарк предупреждал немцев - не воюйте с Россией... Бесноватый унтер не послушался. Поживем - увидим... Лет бы двадцать скинуть, я бы пошел на войну... Выпьем..».

В дорогу надо было как-то одеться соответствующе военному времени. В комиссионке я купил хромовые сапоги и шерстяной отрез. Гимнастерку и брюки портной, живший у нас в квартире, сшил мне за две ночи.

Мигай тоже говорил о войне, но он был сугубо штатским человеком и дальше обывательских разговоров не шел, а Нина Васильевна только охала и ахала. Был ли я в тот приезд у Вревских и у Марины - не помню. Наверно заходил прощаться, но прошло незаметно.

19 или 20 мы впервые услышали сигнал воздушной тревоги. Сидели в ресторане «Балтийский». Вдруг в зале из репродуктора раздается сирена, а после голос: «Воздушная тревога, воздушная тревога..». Никого не пригласили уйти, только перестали подавать и принимать заказы. Люди стали говорить меньше и тихо. Еще не было осознано значение сигнала и связанные с ним смерть и разрушение.

21-го мы решили отметить отъезд в «Европейке». С нами был вернувшийся с Колымы Гончаренко. Ресторан был битком набит, но столик мы достали. Большинство присутствующих или уходило на фронт, или провожало. В основном была молодежь. Как сейчас помню - наш столик был направо, рядом с проходом на кухню. Рядом, как мы поняли по разговору, сидели тоже полевики. После третьей мы уже познакомились, сдвинули столы вместе и до трех часов утра (до закрытия) шел последний до конца войны бездумный пир молодости. Все были настроены оптимистично, несмотря на неутешительные сводки и представить себе не могли, что будет в нашем родном Питере через 4 месяца. Повторяю, все были дружны и веселы и не чувствовалось, что в эти дни шли кровопролитные бои по всей границе страны.

Перед уходом, через официанта заказали такси и бутылку вина. На «линкольне», своих еще не было, доехали до Гончаренко, где вдвоем отхаживали Е.М. - упилась и сердечко сдало. Жены Виктора, кажется, не было дома. Особа она была неприятная, но практичная и главное для нее было удержать богатого мужа. Портниха и даже одно платье сшила Е.М., хотя вкус ее мне не нравился, вернее его у нее не было.

Часам к восьми явились домой. Папа только спросил: «Как кутили?». Вечером попрощались, оставили папе деньги и отбыли на вокзал.

Для нас был откуплен один из двух вагонов, ходивших до Боровичей. По приезде всех поместили в пустующей школе, где были поставлены кровати вместо парт. Я разместился рядом с Палициным. Собеседник был интересный, хотя политически недалекий, а вернее трусоватый. Прошло шесть лет со дня ареста в 35 году, а он так и остался напуганным. Году в 54 или 55 я был у него дома. Сидели, выпивали, вспоминали. Потом он достает том БСЭ, открывает страницу в томе на Б - Берия. Мало статьи, во весь разворот его портрет. «Что делать? Вырезать или оставить?» А ведь времена настали другие.

Через несколько дней нашли частную квартиру - комнату. Когда я был в 78-79 гг., так и не узнал места. Геологам отвели помещение и наша группа занялась некоренной разведкой стройматериалов. Мне достались для обработки и составления отчета материалы какого-то холма с песчано-гравийной смесью. Дело было мутное и скучное, а главное бесполезное. И так видно, что там есть и записку можно было написать на двух страницах и грубо подсчитать запасы. Но наше руководство все еще считало, что надо делать по букве норм и правил.

Запомнилась мне только наша ленинградская машинистка - пожилая, интеллигентная женщина. Мой почерк никогда не отличался ясностью, но она разбирала любые мои каракули, да еще исправляла стилистические ошибки. Мы с ней много разговаривали и о ней сохранилось воспоминание, как об одной из последних «могикан» Петербурга.

Боровичи - уездный городишко в прошлом, ничем не знаменитый, даже торговлей, расположен на обеих берегах реки Мсты и от нее взбегающий по склонам долины. Пыльный, грязный, без интересных зданий и кроме главных 2-3 улиц заполненный частными домиками в 3-4 окна. Таким он и остался до сих пор, несмотря на развернувшееся строительство новых домов. Жил он тогда, как и теперь, огнеупорными глинами и было несколько кирпичных заводов, а сейчас комбинат. Для обеспечения города и ближайших районов электроэнергией было организовано управление строительства ГЭС, возглавляемое неким товарищем Вовси. Маленький, с пузом, крючконосый и злой. Но о нем ниже.

Война в эти дни докатилась и до нас. В городе находилось летное училище. По утрам курсанты тренировались в воздухе на У-2. Как-то утром идем на работу и видим, как самолетики кружат в небе на высоте 500-1000 метров. Вдруг ровный полет нарушился и около них появились другие самолеты, раздались пулеметные очереди. Сперва подумали об учебной стрельбе, но тут от одного самолета повалил дым, второй штопором пошел к земле. Звено «мессершмитов» расстреляло шесть летчиков и ушло. Весь город хоронил учлетов. Первый урок войны на моих глазах.

Заниматься никчемной писаниной в такое время мне казалось уходом от жизни страны. Хотелось делать что-то более полезное. Пошел в отдел кадров. Руководил им наш ленинградец - молодой парень и как-то, когда мы собрались к нему покурить на диване, сказал: «Завидую я вам. Все имеете специальность, везде нужны, а что такое кадровик? Ничего. Плюнуть..». По-моему в ОК он попал случайно.

Он меня выслушал и предложил: «Организуется карьерное хозяйство для добычи заполнителей бетона. Пойдешь начальником карьера? «. Начальником хозяйства был доцент московской горной академии. Договорился я и о Кокоурове. Товменко решил остаться с геологами - полегче, - хитрый был парень.

Мы переехали в деревню, сняли половину пятистенной избы, наняли домработницу - маленькую горбунью и принялись за дело. Чем занималась Е.М. не упомню. Начали вскрышные работы и приступили к установке дробилки. Приезжает доцент. Осмотрел и говорит:

- Гавриил Гавриилович, разве так можно? Откос не ровный, загнулся сантиметров на 10. Сделайте под линеечку.

- Кому это нужно?

- Нет, нет, сделайте как я говорю.

Рабочие (з/к) слушают и ухмыляются. До начала разработки карьера пройдет время. Решили использовать напольный камень (коренные валуны), который был кругом в изобилии, с разбивкой накладными зарядами. Договорились с прорабом взрывников и они приехали после работы, когда з/к увели в лагерь. Всей компанией разложили патроны с детонаторами и шнуром, поставили оцепление и, вдвоем с прорабом, побежали поджигать заряды, а их было не меньше 100 штук. Первые рвутся, а мы поджигаем дальше.

Накладной заряд рвется с оглушительным, похожим на звук орудийного снаряда, звуком. Грохот нашей канонады донесся до Боровичей. Очевидцы рассказывали. Услышав стрельбу, Вовси выскочил из кабинета и закричал: «Немцы!... Десант!.»., - схватил секретаршу, ящик с гранатами, кажется, кассу и, вскочив в машину, умчался.

Кто-то догадался и позвонил в лагерь, который находился в стороне, откуда доносилась канонада. В лагере от меня знали о предстоящих взрывных работах и сообщили об этом в управление. Кончилось это все для прораба плохо. Вовси отомстил за то, что стал посмешищем и закатил ему 15 суток ареста. Тот, конечно, виноват, надо было доложить диспетчеру управления.



Во 2-ой армии.


В конце августа или в начале сентября вызывает отдел кадров и предлагает выехать в Большую Вишеру в управление оборонительных работ, подчиненное ГУОБР Наркомата обороны. 31 УОБР входило во 2-ю армию оборонительных работ, возглавляемую известным среди гидростроителей Михаилом Михайловичем Царевским, руководителем больших строек НКВД. Кокоуров согласился ехать с нами и мы, вчетвером, - присоединили одного гидрогеолога, - сели в ГАЗ-АА фельдсвязи и отправились через Любытино в Вишеру.

Сперва шли поля и редкие перелески. За Любытино деревни пошли реже и стало больше настоящего леса. Места и сейчас глуховатые. Проезжая через деревни, увидели на улицах много мужчин в гражданской одежде сидящих или гуляющих. Было непонятно - откуда их столько. Спросили. Отвечают, что их мобилизовали из Тульской и Калужской областей и привезли. Начальства нет, делать нечего, есть тоже - огородами пробавляются. Туман после такого ответа не прояснился.

Проезжая через какую-то деревню, заметили в огороде ульи. Зашли к хозяину и попросили продать меду. Плошка свежего меда, крынка молока, и каравай свежего подового крестьянского хлеба были поставлены на стол. Такой хлеб я ел последний раз в жизни. Расплатились, с трудом заставив взять деньги, и поехали дальше.

Дороги проселочные, езда медленная и ночь или две ночевали в деревнях. К вечеру подъехали к деревне Зеленщина, километрах в 30 от Большой Вишеры. На улице полно народа и две грузовые автомашины ГАЗ-АА. Рядом люди, похожие на начальство. Фельдъегерь сказал, что это Тимошпольский - начальник 31-го управления и его главный инженер Мушкатин. Я представился. Спросили, кто со мной. «Вот и хорошо, что подъехали, принимайте участок и начинайте работать. Познакомьтесь, главный инженер района Берлин (структура: управление-район-участок). Он вам скажет с чего начинать». Я попросил оставить Кокоурова, конечно Е.М. - жена, а заодно и гидрогеолога, назовем его Борисом. Договорились.

Главный инженер района рассказал о наличии на участке 13-ти рот - около 3.5 тысяч человек, ничего не делающих из-за отсутствия инструмента. Надо ехать с фельдсвязью до района, получить инструмент, машины и возвращаться. Необходимо наладить питание людей. Завтра приедем и дадим проектные материалы. Район размещался километрах в 20. Там я пробыл недолго и через три часа на одной машине с инструментом - в основном лопатами и некоторым количеством топоров выехал обратно. Не доезжая Зеленщины, засели в колдобине. Ехали без света. Фары были закрыты и оставлена лишь узкая полоска, практически ничего не освещавшая. Пришлось оставить шофера и идти пешком по грязи в хромовых сапожках. Прихожу в деревню и узнаю, что наши все устроены и спят. Пошел в так называемый штаб, находившийся в отдельной избе. В кухне вповалку лежат люди - спят. Разбудил и выяснил, что это связные от рот. А где какое-нибудь начальство? Комиссар спит в комнатенке, а командиры рот и здесь и по деревням. Пришел комиссар - невысокий, мешковатый и заспанный.

- Неужели нельзя до утра обождать? Делать все равно нечего.

- Попрошу послать взвод вытащить машину с инструментом, а через связных вызовите командиров рот. Завтра приступаем к ремонту дороги, пока привезут документацию на строительство оборонительных сооружений.

Через минуту в избе никого не было и мы остались с комиссаром. Он рассказал, что людей действительно мобилизовали в Тульской и частью в Калужской области. Для чего, зачем - не предупредили, хотя люди спрашивали:

- Что брать?

Отвечали, - ничего не берите, на месте все выдадут.

Так и выехали большинство в пиджаках и ботинках. Привезли, разместили

по деревням. Люди голодные, по ночам, а то и днем крадут на колхозных полях или у колхозников на огородах. Начальство не оказывается - само еще не знает, что будем делать. Народ тяжелый, многие раньше сидели или по другим причинам не мобилизованы в армию. Стало понятно его настроение. Он был служащим из какой-то провинции. Меня такой комиссар устроил вполне.

В начале войны командир и комиссар, как и в гражданскую, были почти на равных правах, что приводило к двоевластию. Когда ввели замполитов, все стало на свои места. На войне, да и вообще в жизни, без единоначалия порядка не бывает.

Снабжением ведал некий Скуйбин, из-под Москвы, председатель райпотребсоюза, но разместившийся почему-то в 5 км от штаба. Постепенно начали подходить командиры рот (одно название), но было с кем говорить и через кого действовать. Фамилии ротных не помню, кроме одного - самого делового. Веселовский - мы с ним проработали до конца. Вместе с ним пришел и Скуйбин - они жили в одной избе в Красном Бору.

- Почему хлеба нет, - спрашиваю Скуйбина, плотного мужика с умными глазами и открытым лицом.

- Хлеб дают в районе, но мало - пекарня не справляется.

- А мука есть?

- Есть, да что толку.

- А если здесь, в любом сарае соорудить полевую пекарню?

- Можно... Вот у него, - показывает на Веселовского, - хороший пекарь есть.

- Вот завтра и поезжайте в район и без кирпича не являйтесь. За одно получите машины и все, что можно достать. Наравне с хлебом попробуйте выбить телогрейки и сапоги. Присылайте пекаря и мы подберем помещение под пекарню и начнем плотницкие работы. Заодно надо подобрать печников. Через три дня печь должна стать на просушку.

Поговорили с командирами рот. Разбудил Михаила и решили, что он с утра пройдет с командирами рот и распределит участки по направлению к району и соседним участкам. Конструкция дороги простая – подровнять землей профиль, завалить ямы, а в заболоченных и глинистых местах уложить на прогоны лежневку из ближайшего леса и присыпать сверху грунтом или песком. Подсказали, что песок прямо у деревни. Было уже утро, когда закончили совещание.

С утра осмотрел деревню. Под пекарню выбрал большой овин. Подошедший пекарь одобрил мой выбор и сказал, что на 6 тонн хлеба в день пекарня будет.

Оказался он настоящим мастером своего дела. Пекарня заработала не через три, а через пять дней, но хлебом мы снабжали и район и соседние участки. По вкусу хлеб был замечательный. И этот человек, выручивший 3.5 тысячи людей умер не от немецкой пули, а от болезни, под Бокситогорском. Видимо простудился, потом горячка, температура за 40 и сгорел за двое суток. Все его жалели. Бессмысленная смерть. Впрочем, разве бывает смерть осмысленной?

Скуйбин машины получил, кирпич достал, а вот с телогрейками и сапогами оказалось плохо. Привез ... пять телогреек на 13 рублей.

Об овине сразу договорились с председателем колхоза. Люди приступили к работе и на дороге, и в пекарне. Народ повеселел - увидели, что хоть маленький, а сдвиг есть. Безделье и недостаток питания разлагали.

Кто будет читать эти строки скажет - автор пришел, увидел, победил. Дело не в моих организаторских талантах. Просто к 30 годам накопился жизненный опыт и легче познавалась необходимость. Работа начальником партии, особенно в Дальстрое, где начальство порой за 300 км, научила, в силу оторванности, принимать решения и отвечать за их исполнение. Получаешь людей и от тебя зависит вся их жизнь и производственная, и бытовая, тем более при работе с з/к. Директора предприятия в городе не спрашивали за человека, как только он вышел за проходную или ушел со стройки. Кругом опека. Тут и госторговля, и райздрав, и райисполком и милиция - все на подхвате. В условиях Севера, а в то время еще и в условиях системы НКВД, руководитель любого масштаба объединял в себе все перечисленные функции. Такая ситуация воспитывала людей более разносторонне и человек либо закреплялся как начальник, либо его «уходили» в «тыбики» (ты бы сбегал). Да и энергия в те времена переливалась через край. И шефы, и недруги отмечали это качество, не забывая о недостатках характера и поведения.

Дня через четыре приехал главный инженер управления Мушкатин для проверки. В результате через несколько дней появился приказ с благодарностью за организацию работ. Заодно приказом присоединили и соседний участок. Новый старший прораб запомнился только своей скороспелой женитьбой на нашей медсестре.

Стоявшее выше начальство работало до войны в Ленинграде и Москве далеко не в экстремальных условиях. Их нельзя винить, что они в какой-то степени растерялись. Указаний то не было. Многие тогда сразу не могли перестроиться на военный лад, когда требовались быстрые решения и действия. Психологическая неподготовленность к войне на первых порах сыграла с нами не одну злую шутку.

Еще через несколько дней приехал Берлин из района и военпред с документацией. Он растолковал нам, неграмотным в фортификации, что и как. Надо было через поле, перпендикулярно дороге, шедшей от Волхова, выкопать противотанковый ров. При входе в лес продолжить его засеками. Для флангового и фронтального огня построить ДЗОТы (дерево-земляные огневые точки). Сооружение, прямо скажем, не ахти какое прочное и спасает только от пуль и осколков. ДЗОТы на открытой местности нужно было замаскировать. Эту задачу поручили Е.М. С камуфляжем она управлялась хорошо.

Копать в глинистом грунте вручную тяжело и большой производительности не добьешься. Решил взрывать на выброс. Выкопали минные колодцы с камерами. Взрывники приехали, зарядили и ахнули. Процентов 40-50 выкинуло. Вручную надо было подрезать борта и дно. После взрыва оставались ямки и борта были неровные. Но во рву основное это глубина, ширина и угол откоса. Эскарпы и контрэскарпы, копаемые по берегам рек и склонов сооружаются не по линейке. Районному руководству не понравился внешний вид рва и снова, как на карьере, мне выговаривали и уговаривали. Но мы лишнюю работу не делали.

Прислали нам врача - женщину. Она привезла секретное распоряжение об освобождении от работы только при температуре больше 37.8 , но мы с ней договорились об индивидуальном подходе.

Скуйбин взял себе помощника. Звали его Вениамин. Мы его прозвали Беня Крик, хотя ему было под 50. По официальным каналам действовал Скуйбин, а если нужно было достать что-то со стороны, то направляли Беню. Для опыта я его отправил в Боровичи за водкой. Через пару или тройку дней привозит 6 литров - видимо и себя не забыл.

Сижу как-то в штабе, входит лейтенант милиции. Представляется, как работник районной милиции, приехавший от управления по вопросу эвакуации, если таковая произойдет. Дал он мне ученическую тетрадку и предложил написать план эвакуации, через несколько дней он заедет. План я составлять, конечно, не стал - придет время будет и так ясно, что делать по обстановке.

Вот кто мне запомнился из сотрудников, так это Леша Шебалин, работавший начальником транспортной части. Ему было 25-26 лет, автотехник из Москвы. Как он попал к нам - не знаю. Работу знал и любил, шофера его слушались. Характер у него был прекрасный. Я его попросил, и он начал меня учить водить машину. Он то со мной и ездил впоследствии в Ленинград в феврале 42-го.

Работа спорилась, организационной неразберихи стало меньше. Два раза прилетали «в гости» немцы. Один раз пролетели на высоте 50-70 метров вдоль рва и даже дали короткую очередь из пулемета, но видимо для острастки, т.к. попасть в людей, заполнявших ров не составляло труда. Сбросили листовки с текстом о сдаче в плен. Мы их собрали и сожгли - таков был приказ. Листовки были на редкость примитивны.

Второй раз был утром около леса. Слышу гул моторов. И вдруг самолет выскакивает из-за леса, почти на бреющем полете, но даже не стрелял.

Около 10 октября в деревню прибыла батарея во главе со ст. лейтенантом. Мы им помогли разместиться в деревне. ДЗОТы они не стали занимать, а расположили орудия за деревней, замаскировав их. Наше отделение охраны вместе с солдатами охраняли деревню. Нас предупреждали, что немцы могут высадить десант. И мы еще до приезда артиллеристов пустили в дело пять винтовок, к которым было и пять ящиков с патронами, почему-то трассирующими.

16 октября вечером приехал тот же лейтенант милиции и привез приказ об эвакуации 17 октября. Немцев ожидали со стороны Волхова. Он остался и должен был контролировать наши действия. Быстро созвали командиров рот и весь штаб. Решили до утра обеспечить людей хлебом, по буханке на человека, взять инструмент и, во главе с комиссаром отправиться в сторону станции Неболчи. Машины с остатками продовольствия и штабом выйдут замыкающими. То, что я доверил вести людей комиссару, было моей ошибкой. Для этой роли он был непригоден по характеру и при отсутствии опыта руководства большими массами людей, да еще в условиях спешки.

Был у нас еще один деятель – главный инженер участка. Лет ему было 50-

-55, небольшого роста, щупленький. Во время войны с немцами в 14 году был прапорщиком, воевал в гражданскую. Где-то получил ранение в локоть. Когда выпьет, начинал развлекать окружающих выворачиванием руки из локтевого сустава. На офицера царской армии он никак не походил. Использовали его как технического «тыбика».

С утра все пошло хорошо. Люди были накормлены, построены и по-ротно отправились в путь. Мы забрали все кроме железа (скобы и пр.), попрощались с артиллеристами и выехали.

Через 2-3 км я увидел то одну, то две брошенные лопаты. Это не винтовка и люди решили избавляться от лишнего груза. Через несколько километров остановились. Подошел Скуйбин и предложил разгрузить машины и вернуться в район за оставшейся мукой. Там же машин не хватало. Не фашистам же оставлять муку? Так и сделали. Вернулся Скуйбин с мукой и рассказал. По дороге от Зеленщины в район какой-то военный командир предложил ему сдать машины. Но Скуйбин, несмотря на выхватывание пистолета, машины не отдал. Когда проезжали мимо нашей деревни, слышали артиллерийскую стрельбу - значит немцы на подходе. Они прорывались на Малую Вишеру, захваченную несколькими днями позднее. К вечеру мы нагнали все начальство, расположившееся в лесу у дороги. Договорились вместе ночевать. Сам решил пройти вперед и увидеть роты на ночлеге, тем более, что мною комиссар был предупрежден, что здесь можно срезать крюк дороги проселком.

Взял винтовку и пошел. Кругом лес, почти стемнело. Километра через 4 показался силуэт деревянной церквушки. За поворотом дороги увидел огни. Костры. Вышел из леса. Меня окликнули: «Кто идет?». Я ответил. Голос из темноты предложил следовать в штаб, расположенный в деревне. Вошли в избу, освещенную керосиновой лампой. На лавках вдоль стен и вокруг стола сидели офицеры. Но какие-то странные. В чем я не мог бы объяснить. Лица не наши, походка, выражение лица. Я представился и спросил, кто из них командир. Один из сидевших представился как командир эстонской воинской части и поинтересовался, не мои ли люди жгут костры вокруг деревни. Получив утвердительный ответ, раздраженно начал выговаривать мне за нарушение светомаскировки, поскольку огни костров якобы могут навести на его часть немецкие самолеты. Предположение явно нереальное, т.к. деревня в глуши, на стыке МалоВишерского и Любытинского районов, вдали от рокадных дорог.

В начале войны, когда о партизанах немцы еще и не думали, такая глушь не могла представлять для них интереса, что я и высказал вслух, прибавив о

плохой одежде людей, не привыкших к ночевкам на открытом воздухе. Постепенно пререкания с обеих сторон заглохли и мы расстались.

Позднее я узнал, что большинство эстонских частей отводилось в тыл из-за антисоветских и про гитлеровских настроений среди коренных эстонцев. Как в революцию, так и в эту войну, наиболее лояльно к России относились латыши, чего не скажешь об эстонцах и литовцах.

Распрощались довольно мирно и я пошел в лес к кострам. С трудом нашел кое-кого из командиров рот и предложил с рассветом выходить к станции Неболчи. Ничего для людей я сделать не мог и мое присутствие скорее раздражало их, а посему я отправился к машинам.

Под порывами ветра шумели вершины деревьев, а внизу было тихо и темно. Чувство покоя не оставляло всю дорогу. Никто не мог ничего поправить, указать, ничего не надо было делать, - только передвигать ноги, что для меня было занятием привычным.

Все наши и работники штаба сгрудились у большущего костра. Ночевать надо было по лесному. Все ворчали и жаловались на обстановку, на то, что они заболеют и т.д. и т.п.. Начальство помалкивало. Устроив Елку в кабине, забрался на мешки с мукой в кузове машины и, натянув что-то на себя, проспал до рассвета. Также спал и Кокоуров. По эгоизму молодости утром даже не поинтересовался как люди спали.

Тут мы решили оторваться от штаба - он только мешал, да и нахлебников было много. Чувство коллективизма у меня распространялось только на «мой» коллектив. Меня злила их неприспособленность, хотя, по сути говоря, я должен был им помогать. Но они сами для себя ничего не хотели делать, а ждали, что кто-то сделает все за них. Возможно это и вызвало во мне желание отделаться от штаба. Мы остались под предлогом ожидания людей, а штаб уехал, обещав позаботиться о ночлеге.

К вечеру подошли к деревне Заборовью на реке Мде, где расположился штаб. Мы же остановились в ближайшей деревне не доезжая. Людям повзводно раздали муку и командиры, и мы ходили по избам и договаривались с хозяйками о выпечке хлеба.

Наши женщины приготовили ужин, после которого вповалку устроились спать на полу. Утром меня вызвали в штаб. Пришла команда из штаба армии: 400 человек отправить обратно к Вишере для оборонительных работ. Выбор пал на меня. Поставил условием, что людей буду отбирать сам. Построили тысяч пять народа. С Веселовским и вторым толковым командиром роты пошли вдоль фронта. Они заранее отобрали из своих рот, а я из шеренг. Принцип был простой: физическое сложение, одежда. Задавал один, два вопроса о состоянии здоровья, специальности, возрасте. Разговор нужен был для ориентировки в психологии выбираемого. Отобрали людей, снабдили лопатами, кое-кого топорами и отправили обратно, чтобы заночевать в близлежащих деревнях. Мы же, оформив документы, отправились к себе на ГАЗ-АА.

Стемнело, начался дождь. Глина на дороге размокла и восемь километров мы, 5-6 мужиков толкали ее вперед. Из-под колес летела грязь и на другой день телогрейку пришлось выкидывать, т.к. я толкал машину сзади.

Пока мы собирались в обратный путь пришел приказ, отменяющий поход к Вишере и направляющий нас к Бокситогорску, т.к. за эти дни наши войска оставили Вишеру. Сделали дневку, истопили баню - всем хотелось смыть вчерашнюю грязь. Высшим наслаждением было попариться в бане. А потом на всех нас нашлась и последняя поллитровка.

На другой день вышли в путь, но отобранные две роты оставили при себе и вместе мы проработали с ними до середины февраля 42-го. Люди действительно оказались подобраны правильно.

Подходя к станции Неболчи, мы догнали стадо коров, медленно двигавшееся на север. К машине подошли пастухи.

- Товарищ начальник, прими ты у нас коров. Замучились мы с ними и никто у нас не берет, никому мы со своими коровами не нужны.

Это было понятно - колхозы из-за отсутствия кормов боялись ответственности, - жестко спрашивали во время войны за скот, за любую живность, за хлеб. Гнали мужики скот из-за Новгорода. Связаться с областью они не догадались или не смогли.

Посоветовавшись со Скуйбиным, мы решили подкормить народ, сидевший впроголодь на одном хлебе. Выдали им расписку, поставили в штабе печать, а в это время скот уже начали резать, свежевать и варить. Хватило на всех, хотя народу было около семи тысяч. Все были довольны. До нас не дошло, что в такое время нам нужно было связаться с любым начальством, способным решать, но не истреблять за два-три дня целое стадо. Пример того, как мы все живем сиюминутными интересами, забывая о гражданском долге.

После войны Миша Порывкин рассказывал о своей эпопее при отступлении. В начале войны он тоже работал на оборонительных сооружениях где-то к северу от Смоленска. В один из дней, на сооружаемый противотанковый ров, приехало «высокое» начальство из НКВД и стало произносить мобилизующие речи. Кто-то крикнул: «Немецкие танки!.. Бежим!.». Начальство посмотрело и прикрикнуло: «Кто панику разводит!... Это наши танки!.».

Через минуту, задрав подолы шинелей, они бросились наутек к машинам. В лесу постепенно собралась группа из гражданских лиц, отбившихся солдат и нескольких моряков. Встал вопрос - что делать? Михаил предложил пробиваться на восток, через линию фронта, тем более, что сплошной линии тогда не было и не могло быть. Немцы наступали по рокадным дорогам и только при боевых действиях захватывали глубинку.

Кто-то предложил отсиживаться, кто-то - сдаться немцам. Порывкин объяснил, что он изыскатель и сумеет провести лесами. Наконец ему начали кричать: «Что ты нас агитируешь? Прихлопнем сейчас и сами решим что делать!». Вступились матросы, вооруженные автоматами и заявили, что пристрелят любого шумящего вояку. Михаилу сказали: «Веди!». Шли две недели и добрались почти до Москвы. Военные отправились в штаб какой-то части, Порывкин в Главгидрострой. При пересечении основных дорог соблюдали осторожность, разведывали подходы. Видели наших пленных, колонной идущих под охраной немцев, даже не разоруживших наших солдат. Мобилизованные резервисты, не обученные и не обстрелянные в условиях боя с механизированным и хорошо вооруженным врагом, легко впадали в панику и сдавались в плен. Не хватало даже винтовок.

Кажется, в начале 60-х, в «Новом мире» была статья одного из членов Ленинградского горкома партии, рассказывающего о расширенном пленуме в июле 41-го. Присутствовал Ворошилов. Он призывал брать чуть ли не вилы и косы и идти бить врага. Из зала крики: «Винтовки дайте!».

О напряженности с вооружением в армии и той колоссальной работе, которую проделали наркоматы оборонной, авиационной промышленности, вооружений и боеприпасов, можно судить по воспоминаниям Ванникова, а также по книгам Новикова и Яковлева.

В начале войны немцев сдерживали кадровые части. Даже в битве за Москву большую роль сыграли кадровые дивизии, переброшенные с Дальнего Востока, после сообщения Зорге о том, что японцы против нас не выступят. Японцев, в первую очередь, интересовала война с США. В результате сталинской «генеральной» чистки среди командного состава армии, зачастую, командирами полков назначали лейтенантов. Это время описано в воспоминаниях генерал-полковника Горбатова, испытавшего Колыму и видевшего армию после чистки. В итоге, командный состав учился под обстрелом.

Одного такого старшего лейтенанта мы с Лидией Александровной встретили в Уфалее в 42 году. На груди у него орден Ленина, полученный в бою. Он комплектовал пехотный полк из морских пехотинцев с Тихого океана. Дорого ему досталось переодеть морячков из тельняшек и бушлатов в гимнастерки и шинели, о чем он рассказывал Л.А., зайдя к ней прощаться перед отъездом на фронт. В конце разговора признался, что очень не хочется ехать на фронт, побывав на нем в дни отступления. Л.А. говорила, что у него даже слезы на глаза навернулись. Внешне же он был природным командиром и в голосе, и в выправке, и в походке - легкой, упругой. Да и во время пребывания в Уфалее проявил себя волевым офицером.

Для поднятия дисциплины в армии среди резервистов большую роль сыграл приказ, разрешавший командирам за неповиновение и неисполнение приказа расстреливать на месте. Второе - отмена института комиссаров и введение должности замполита. Кончилось двоевластие.

К войне Германия подготовилась. Франция и Англия надеялись, на войну Гитлера с СССР. Для Франции такой подход кончился плачевно, как в части вооружения - неприятие идеи главенствующей роли танков в будущих боях, о чем твердил де Голль и отсутствие оборонительных сооружений вдоль бельгийской границы. В войну 1914 года Гинденбург нарушил бельгийский нейтралитет, а в 40-ом тоже сделал Гитлер.

Наученные горьким опытом европейцы развили идею сдерживания - НАТО против ОВД. У нас и США 97% мировых запасов ядерного оружия. Многие наши обыватели никак не хотят понять, что Горбачев сумел отвести угрозу ядерного безумия.

От Зеленщины до Бокситогорска шли лесом и мало наезженными проселками, причем дорога проделана не машинами, а телегами. Встречались болота. Приходилось рубить и подбрасывать под колеса машин сосенки и березки.

Однажды впереди увидели легковую машины ЗИС-101. Он засел. Не доезжая метров 50, остановились и пошли навстречу. Военные - начальство с ромбами в петлицах стояли. Подчиненные копошились у колес. Главным оказался Мехлис. Весьма одиозная фигура. Высокий, красивый еврей с надменным выражением лица. Выученик Берии с диктаторскими замашками. В военном деле почти безграмотный. Был в разных армиях членом Военного Совета. Оказался в крымской армии у Козлова. Командовали они неважно, фронт растянули и, не имея оперативных резервов, были разгромлены немцами после чего их вызвали в Москву для оргвыводов. Вывернулся - Сталин что-то в нем ценил!? Адмирал Кузнецов писал, что Мехлис всех поучал и всем приказывал, но на передовой

не был, отсиживался в штабе. Главным считал волевой посыл. При встрече с нами вел себя нормально и только спросил, куда мы движемся. Их машину мы вытащили и сказали, что до Волхова они на ней не доберутся. «Доберемся!», - и, ковыляя между кочек, ЗИС двинулся в одну сторону, а мы в другую.

Алеша Шебалин часто отдавал мне руль. За месяц он поднатаскал меня и я водил машину - не более. Дорога проходила густым лесом. Неожиданно за поворотом показалась ложбина заросшая кустами. Навстречу, из-за кустов с той стороны ложбины, показалась встречная машина. До нее было метров 50. Остановишься - застрянешь. Вправо кочки и болото. Я вывернул баранку влево и прибавил газу. Мы еле разминулись, но каждый благополучно выскочил на другую сторону болотины.

Под Бокситогорском нам выделили участок. Надо было выстроить огневые точки - ДЗОТы для орудий и пулеметов. Бои шли под Тихвиным. Эшелонированная оборонительная линия пересекала железную дорогу за Тихвиным, чтобы преградить путь на восток. Все четыре дня прошли как один. Работали днем и ночью. Тут же, в лесу у костров, передремывали и снова брались за работу. Через четверо суток сооружения сдали и всех людей сосредоточили на станции Большой Двор в 30 км восточнее Тихвина. Начальства почти не видели. Они готовили бумаги на награждение орденами отличившихся, в том числе меня и Михаила. Документы отвезли в штаб армии, но его разгромили и все благое начинание исчезло.

Проезжая Бокситогорск, вспоминал лето 1932 года. Высматривал здание почты, окруженное когда-то сиренью. На ее месте стояли красные четырехэтажные коробки. На станции меня вызвало начальство и назначило начальником эшелона. Всего было около 5 тысяч человек. Маршрут был недалекий - до Череповца и далее к Пошехонью-Володарскому - на юг, вдоль Рыбинского водохранилища. Кокоурова и еще пару ребят отправил на машине квартирьерами - подготовить на маршруте жилье за Череповцом.

Наступили холода, а большинство людей были одеты по-летнему. В четырехосный товарный вагон сажали по 180-200 человек. Даже наш штабной двухосный был укомплектован по старому правилу «сорок человек или восемь лошадей». «Большое» начальство уехало на машинах. Скученность в вагонах была страшная, в основном люди стояли. Вечером 5 ноября прибыли в Череповец. Состав поставили на крайний от вокзала путь. Сразу за путями стояли мрачные деревянные домишки.

Облачное низкое небо, наступающая темнота. Пять тысяч голодных обозленных вагонной теснотой людей, сгрудились вокруг нас. Не надо забывать, что это была не армия. Большинство людей, не говоря уже о начальстве, которым Бог велел хоть что-то понимать, еще не осознали ужаса и страданий, ожидавших наш народ в недалеком будущем из-за неподготовленности к войне и разгрома офицерского корпуса произведенного Сталиным. В данном случае положение усугублялось тем, что много людей было не нашего участка. Кричали: «Голодом морят!... Куда привезли?!..». Еле успокоил людей и объяснил, что надо двигаться за Череповец, что их встретят и разместят на ночлег направленные раньше квартирьеры, что сейчас же займемся продовольственным вопросом. «Что вы нас баснями кормите!.. Сам сытый!.. Привыкли в лагерях командовать, да издеваться над заключенными!».

Контингент был разношерстный и многие уже сидели, а все знали, что начальство - это НКВД. «Взять их, да показать, как мучить людей!» Я по сути был один, т.к. ближайшие помощники уехали вперед. Наиболее смелые начали окружать меня и размахивать кулаками перед самым носом. Пахло самосудом. Я струхнул. Недалеко стоял командир взвода охраны. Я крикнул ему что-то вроде: «Еремин, арестовать эту контру!... Вот этого, этого и ..того!».

Еремин видимо не отличался храбростью, но недавно отслуживший в армии, помнил о дисциплине. Трое или четверо из охраны начали, сперва потихоньку, отталкивать и уводить в сторону тех, на кого я показал. Шум стал стихать. Люди кое-как строились и уходили в морозную тьму.

Леша Шебалин с машиной ждал меня у путей. Е.М. и своих штабников оставил в каком-то доме, взял винтовку и поехал к своему начальству, притулившемуся к штабу 2-ой военно-строительной армии. Доложил, что люди выгружены и ушли по маршруту голодными и раздетыми. Вернувшись от какого-то начальства командуют: «Возвращайте людей по направлению к Белозерску!» Пытался возразить: «Мороз!... Людям надо выспаться, их надо накормить. Завтра с утра повернем!». Бесполезно. «Получена команда Царевского - срочно строить оборонительные сооружения у Белозерска».

В штабе царила суматоха и никто не решал больше того, что решали сверху. Выделили мне еще сотрудника и машину. Ее направил догонять и возвращать людей. Вышел на улицу. Морозило, небо звездное. Мимо проходили последние колонны. Нашел командиров рот и дал команду о повороте людей. Ругались, но поворачивали. До ближайшей деревни было 6-7 км. Много раз потом проезжая этой дорогой из Устюжны в Вологду, так и не узнал деревни, в которой останавливались в те далекие годы.

Деревня стояла темная и молчаливая. Достучались в первой избе и узнали, что председатель живет в следующей деревне. Доехали, нашли его дом. Стучим. Раздается чей-то громкий ворчливый голос. Наконец открывается дверь, входим. Председатель впустил нас и сел на кровать в одних «невыразимых».

Объяснил ему ситуацию. Он зло начал выговаривать: «Понаехали... На черта вы нам нужны?..». Меня взорвало его тыловое, еще не затронутое войной настроение. «Ищите в другой деревне себе постой. Не буду с вами заниматься..».

Сдернул винтовку с плеча и гаркнул: « А ну, одевайся... Сейчас свезу тебя в Череповец и сдам в НКВД за контрреволюцию как фашистского пособника!.». Замерзающие люди на него не действовали, а вот слова «контрреволюция» и «НКВД» произвели должное впечатление. С неохотой, но начал одеваться. Я понял, что он оперативно действовать не будет и вышел на улицу. Решили ехать обратно встречать людей. Первого же встретившегося командира роты проинструктировали: «Стучитесь в любую дверь. Не будут пускать - взламывайте дверь, но если еще в чем-то люди будут хулиганить - отдадим под трибунал. Объясните командирам взводов. Выставите пост и все объясните подходящим ротам. Захватите с собой председателя колхоза. Кому не хватит помещения, пусть идут вперед - я встречу».

В следующей деревне у нас было время и, обходя дома, мы предупредили всех хозяев. Сами устроились в школе. Ночью все ребята подъехали. Настало 6-ое ноября.

Утром с нашим «интендантом» Скуйбиным отправились в Череповец добывать продовольствие. Бене Крику дал машину и сказал: «Без водки не возвращайся».

В 41-ом году Череповец - деревянный городок, хотя и старинный, с не мощеными улицами, грязный, бедный, с 32 тыс. населения. Сейчас он состоит из 4-5-этажных домов, население около 250 тысяч и только к северу от железной дороги сохранилась застройка маленькими частными домами. Добыли мы хлеба, селедки и... коровьих голов с убойного пункта. Скуйбин занялся вывозом продовольствия, а я до вечера оставался в штабе. Пронесся слух, что Тихвин сдан. Фактически он был сдан 8-10 ноября. Освобожден 12 декабря. Почти затемно выехал к себе в деревню. За ж. д., около домов, увидели машину, как-то нелепо приткнувшуюся к столбу. Вышли. Борт был открыт, на земле валялись буханки хлеба. Машина была полностью заполнена хлебом. Подхожу к кабине. В ней две женщины.

- Где шофер?

- Вон, в том доме.

- А Вы почему здесь?

- Нас шофер обещал подвести.

Если бы не хлеб, может быть и не взорвался.

- Вон из машины, к такой матери... насажал..., - и пошел в указанный дом. Одна из этих женщин - будущая мама Ирины и Никиты.

Подходя, услышал гомон многих голосов. В комнате сидят «други милые» - весь штаб во главе с главным инженером. На столе стояли бутылки и была какая-то снедь.

- Гавриил Гавриилович! Садись, - начал главный, - а мы тут по маленькой...

Через пять минут борт подлатали, хлеб погрузили и мы выехали к себе в деревню.

Беня Крик задание выполнил и привез бутыль, литров в 20, с какой-то настойкой. «В Рыбинске, на винзаводе, одни генералы в приемной у директора», - рассказывал он, - «пришлось идти пониже». Думаю, что бутыль была не одна. К сожалению таких снабженцев сейчас не стало, - еще старая школа.

Наступило 7-ое ноября. Наши женщины приготовили ужин. В свое время к нам в Зеленщину прислали 10 женщин для стирки белья людям, что мы и организовали в одной из бань. Перед эвакуацией некоторые из них захотели обратно в Малую Вишеру. В захват немцами Вишеры они не верили. Отпустили. Но одна - Маша, попросилась с нами: «Боюсь к немцам попасть!» Взяли. Потом Е.М. приспособила ее обслуживать нашу компанию. Была она старательная с хорошим характером, готовила по-деревенски.

Вечер провели весело. Наш гидрогеолог играл на гитаре и пел. Народу было человек 10-15.

8-го ноября нам скомандовали: «Всех людей сдать представителям управления в Белозерске, самим же двигаться в Пошехонье-Володарское. Будем строить оборонительную линию вдоль восточного берега Рыбинского водохранилища».

- С кем работать будем?

- Там людей дадут.

- А если часть своих оставить?

- Специалистов, несколько человек, можете оставить.

Вызвал Скуйбина, Веселовского и второго командира роты. Спросил, найдутся ли люди, которые пойдут с нами? Оба, в один голос, заявили, что большинство хочет остаться с нашим участком. Тут же и порешили не предъявлять людей их рот приемщикам.

Приехали два товарища из Белозерска. Посреди улицы поставили стол и люди, проходя по-ротно, регистрировались по нашим спискам. Количество рот приемщики не знали. Наши же две роты задами перешли на другой ее конец.

Перед отъездом как-то зашел к Скуйбину на квартиру и увидел Л.А.. Оказывается он приютил ее. Спросил его, кто она такая и зачем ему нужна?

Оказалось, муж офицер, на фронте. Сама из Большой Вишеры, где стоял штаб управления и она там работала счетоводом. При эвакуации, всех местных начальство с собой не брало. Она боялась, как жена офицера, попасть к немцам и с подругой добралась на машинах до Череповца. Скуйбин предложил взять ее с нами как счетного работника. Порешили взять Л.А. с собой, благо штатного расписания не было.

В сопровождении машин с хлебом отправили людей вперед, а потом и сами двинулись. В Гаютино, расположенном на берегу «моря», остановились на ночлег. Вечером собрались, пили чай и под гармонь устроили даже танцы. Тогда впервые пригляделся к Л.А.. Мне понравилась ее скромность и сдержанность.

Пошехонье, в котором пошехонцы заблудились в трех соснах, - глушь, а по тем временам захолустье страшное. В нем разместилось управление. По общему мнению, районы своей задачи не выполнили и их ликвидировали. Участки стали подчиняться УОБРу, а от главного инженера я отказался. В штабе встретил соученика по школе, Мишу Шведова. Мы с ним быстро договорились и он был назначен начальником ПТО на наш участок. Устроились мы в деревне Панфилово, км в 15 к югу от Пошехонья. Е.М., я, Михаил и Маша устроились в пустовавшей избе. Штаб разместился в передней, двухкомнатной половине большой избы, с фасада изукрашенной резными наличниками и фронтоном. Резьбой по дереву ярославцы славятся – по сравнению с северными областями.

Как-то будят меня часов в семь криком: «Штаб горит!». Прибежал, в штабе ни дыма, ни огня. Пошел к хозяевам в другую половину через сени. Около русской печи еще маленькая печурка. От нее железная труба. На месте соединения с потолком горят обои и потолок. Из штаба все вынесли. Пожарные приехали только часа через три, да и помпа не хотела работать. Дом, конечно, сгорел дотла. Соседние дома спасли и пожар не перекинулся. Наше счастье - ветра не было.

Сразу после пожара вызвал хозяйку дома и она расписалась в акте, что пожар начался на ее половине в кухне. Позднее сей акт весьма пригодился.

Пришли морозы, но снега пока не было. Землю сковал холод. В начале рыли окопы. Работали наши две роты и мобилизованные женщины. Через несколько дней добавили заключенных из расположенного поблизости лагеря.

Посмотрел, как бедные женщины откалывают сантиметровые кусочки смерзшегося грунта и стало мне грустно от этой картины как за людей, так и за темпы работы. Вспомнил колымский опыт и решил по ночам оттаивать грунт пожогами. Дело пошло немного быстрее. Вскоре приехал молодой командир дивизии со штабом. Он поставил перед нами задачу, представил военпреда и все удивлялся, что я щеголяю в летней фуражке в такие морозы.

Недели через три всю дивизию перебросили на фронт. Сидим как-то вечером в штабе. Входит старший лейтенант и просит посмотреть его машину. Эшелон скоро отправляется и он боится опоздать. Шебалин пошел и через несколько минут докладывает: «Машина требует ремонта и замены бобины. У нас ее нет». Бедный лейтенант чуть не плачет, просит отправить его хоть на лошади, а машину просит принять под расписку. Так и сделали. Только он уехал, входит Алексей и улыбается: «Машина на ходу». Пришлось подчистить монеткой контакты прерывателя и все дела. Так у нас оказалась вторая машина - остальные отобрали еще в Череповце. Приобретенный ГАЗ-АА голубого цвета прозвали «голубой антилопой» в память о «Золотом теленке».

Кроме окопов строили ДЗОТы. Труднее всего пришлось с обсыпкой их землей. Опять выручили пожоги, но все это замедляло работу.

Прихожу как-то на строительство ДЗОТов, где командовал наш певец-гидрогеолог Борис. Костер, вокруг него заключенные, а Боря сидит перед ними и что-то оживленно рассказывает. Увидев меня, все-таки продолжал свою речь, хотя слушатели вскочили и пошли к ДЗОТу. Смотрю, а бревна только приставлены друг к другу, не связаны в конструкцию и засыпаются. Толкнул посильнее и домик начал разваливаться.

Действия заключенных понятны. Борис же выглядел очень бледно. Пришлось позднее прочесть ему лекцию о том, что его ждет от военпреда, обнаружившего при приемке такую прочность конструкции. Вот Михаила можно было не проверять, а за остальными ИТР надо было смотреть в оба. Пришлось поднажать и на Шведова. Будучи проектировщиком, производство представлял довольно относительно. Зато с бумагами у нас был полный порядок.

Иногда мы развлекались. Так, в одно из воскресений поехали в Рыбинск, в ресторан, где якобы подавали вино. Поехали всем домом плюс Леша. Паром через реку Ухру не ходил, лед был еще тонкий и начальник лагеря не советовал переезжать реку. Каприз сильнее разума. Шебалин заявил: «Переедем!». Мы пошли пешком, у машины открыли дверцы и на полном ходу он помчался. Лед прогибался под машиной и шел волнами, но дуракам часто везет и мы проскочили. В Рыбинске ничего не нашли, кроме полусотни пирожных. С тем и повернули обратно. Вскоре кончился бензин. С трудом, у председателя колхоза, выклянчили 3 или 4 литра керосина. Мотор дымит, коптит, но не заводится. Опять некоторым счастье подвалило - случайная машина уделила нам немногим больше литра бензина. Добавили в керосин и кое-как доехали.

Новый Год справляли коллективно в Пошехонье, в штабе, но в памяти ничего от праздника не осталось. Еще до Нового года у Е.М. начался новый роман со Шведовым, не выдержавшим натиска и быстро сдавшимся. Говорил ей - сейчас война, не до романов, после войны развлекайся сколько влезет.

- Нет, я его люблю.

Нет упрямее охотничьего азарта, особенно если чувство командует над разумом. Конечно, ее не любил, но шла война и бросать человека на волю волн нельзя.

Работа подошла к концу. Мы рапортовали о таком событии. Но.. оказалось, что Берлин официально закончил на два дня раньше нас. Фактически он продолжал работать после рапорта еще три дня.

Приехал военпред принимать работу. Трое суток весь коллектив спал урывками - готовили исполнительную документацию. Наконец сдали.

Как только Ленинград оказался в окружении, письма получать перестали. Зародилась идея вывести наши семьи. «Голубая антилопа» на учете в управлении не состояла, на чем я и играл, разговаривая с Тимашпольским. Как ни странно он дал согласие и нам даже выделили 200 литров бензина. Получили командировочные удостоверения и письмо-ходатайство ко всем организациям об оказании помощи по вывозу семей. Думаю, большую роль сыграла неизвестность нашей дальнейшей судьбы. Никаких указаний из штаба 2-ой армии еще не поступало.

Леша Шебалин согласился ехать с нами. Без него поездка состояться не могла - я только «водил» машину. Навязали нам еще двоих спутников из управления, собиравшихся тоже вывезти свои семьи. Поехали мы с Е.М. и Шведов. У Кокоурова в Ленинграде близких родственников не было. Караулить вещи и квартиру оставили Машу. Да и куда ей было деваться? Запаслись продуктами и 16 февраля 42-го года выехали.

Маршрут лежал через Рыбинск, Весьегонск, Устюжну, Сазоново, Пикалево, Тихвин, деревню Кобона на берегу Ладожского озера в Ленинград.



Поездка в блокадный Ленинград


Весьегонск, заснеженный, с почерневшими домами, уж очень захолустный, раскинулся вдоль берега Рыбинского водохранилища. Его проскочили с ходу. Зимний проселок через леса, поля и запущенные деревни.

Подъехали к Устюжне. На въезде справа вывеска «Спирто-водочный завод». Вот привалило! Иду к директору, предъявляю документы. Поплакался - еду мол вывозить семью из Ленинграда. Директор растрогался и «отвалил» 6 поллитровок витаминной водки (на хвое). По вкусу - дрянь страшная, но в войну это конвертируемая валюта.

Дальше по улице кладбищенская церковь с голубыми куполами и белыми звездочками. Впереди, замыкая улицу, приземистый, XVI века храм. На площади, за собором, купеческие двухэтажные кирпичные дома. Слева, за прудом, стройная небольшая кирпичная церковка. Окна на разной высоте и наличники не повторяют рисунок друг друга. Такой же архитектуры церковь в Каргополе и в Вологодском кремле (дом епископа).

За рекой Мологой еще два храма. До войны здесь жило 12 тысяч человек. Коров держали более двух тысяч. Кафе, кондитерские, танцплощадки, народные гулянья. Прослойка интеллигенции дореволюционного воспитания. С последним «зубром» - педагогом, я познакомился где-то в 70-х годах. Уже древний старик, но широко эрудированный, уходящий в прошлое.

Когда я работал в Устюжне в 70-х, в городе жило около 10 тысяч, было 25 коров и никаких народных гуляний. Город недаром назывался Устюжна железоделательная. По всей округе выплавляли железо из болотных руд. Но Петр I издал указ с выговором за низкое качество металла. Заготавливали лес, строили баржи, торговали по всей округе. Существовала гимназия. Жили не бедно. Устюжане народ боевой. В смутное время отбили и даже, кажется, разгромили отряд поляков и казаков.

Пушкин проезжал через городок и весь его захолустно-провинциальный облик натолкнул на идею «Ревизора», которую он и подсказал Гоголю. Для «Ревизора» требовался сатирик. Устюжане «гордятся» этим событием и даже указывают на дом городничего, Бобчинского и т.д..

За городом дорога пошла почти сплошным лесом, с более редкими деревнями. Тихвин. На подъезде к городу взрыхленная снарядами земля, изуродованный лес. Сам Тихвин не очень пострадал. Остановились в частном доме. Хозяйка поставила самовар.

- Только его немцы и не взяли - старый.

В ночь собирались выезжать. Машину вели с Лешей посменно. Заводили, заводили «антилопу», мотор молчит. «Сел» аккумулятор. Подсказали, что есть танковая ремонтная мастерская. Начальник – капитан выслушал и отправил к старшине. Мы ведь хоть и строители, но входили в наркомат обороны.

Старшина посмотрел на нас и изрек:

- Раньше, как через неделю, никак не смогу помочь.

- А если ребятам пол-литра дать?

- Пол-литра капитану, а ребятам махорочки.

Сделка состоялась. Он повел нас в кладовую и, показывая на ряд аккумуляторов, сказал:

- Берите любой.

Машина завелась с пол-оборота и мы снова в пути и свет фар скользит по стволам деревьев.

Кобона - деревня на берегу Ладоги - начало ледовой дороги - Дороги Жизни. Деревня забита людьми, грузами, машинами. Берег довольно высокий и с него видна полоса огней, уходящих вдоль по льду. У меня мелькнула дикая мысль - неужели освещение?

Машины шли одна за другой с полным светом. Услышав гул самолетов, выключали фары. Дорога расчищалась в две отдельные полосы метров по 15-20. Иногда встречались объезды вокруг воронок от авиабомб. Проскочили до другого берега минут за сорок - сам сидел за рулем. Ст. Ладожское озеро - КП. Проверка документов. Вопросы: зачем и есть ли продукты. Не едут ли нахлебники в голодающий город? Пропустили и пожелали больше увезти людей.

По дороге на Всеволожскую стоял мужчина, поднимая руку. Рядом дом и хозяйка в дверях. Оказывается то ли купил, то ли взял у своих ведро картошки. Вот и город. На улицах пусто и тихо. Редкие фигуры медленно идущих людей.

Обычно, Леша или я спали в кузове. В кабину сажали Е.М.. Она разговаривала и отгоняла дрему, подкрадывающуюся незаметно от монотонности набегающей дороги. При въезде в Ленинград Шебалин сел за руль, я рядом показывал дорогу. Мимо Финляндского вокзала выехали на Лесной проспект, где надо было ссадить спутников, подкинутых начальством.

Трамвай, полузасыпанный снегом, молчаливо стоял. Мужчина, нагнувшись, медленно тащил кусок фанеры - на ней закутанный труп. Прошло всего шесть месяцев после отъезда из шумного, полного жизни и движения, города и - такая опустелость. Бои под Кировским заводом. Колпино. Люди на заводе в цехах, под обстрелом, голодные, изготовляли оружие, умирали у станков.

Второй заезд к Мигай на улицу Восстания. Звоню. Открывается дверь и выглядывает Нина Васильевна. Смотрит широко раскрытыми глазами:

- Откуда Вы? Уезжайте немедленно!... Умрете здесь.

Все разъяснили, оставили продукты, предупредили, чтобы ели понемногу. Михаил Илларионович ослабел от голода и больше лежал. Поехали домой на Васильевский.

Папа то сидел, то лежал, но как-то философски относился к своей судьбе. Высказался резко, насколько мог, о наших генералах, учившихся на гражданской и не готовых к войне техники. Он, да и все мы тогда не знали, что высший командный состав армии Сталин обезглавил на 80%, даже Жуков чудом уцелел.

Поля двигалась, старалась как могла, сохранить папе и себе жизнь. До начала блокады ей повезло - купила 5 кг пряников. Съедали по одному в день. Кое-что продала на рынке. Несмотря на предупреждение, не удержались с едой и оба заболели.

Внизу в нашем доме была булочная. Я видел и пробовал хлеб. Кусочек теста неизвестного состава, клеклый, - его и пропечь то было невозможно. За водой сходили с Лешей на Неву, хорошо, что недалеко.

С утра поехал раздавать посылки и письма. Медленно открывались двери и взгляд пустых или удивленных глаз. В некоторых квартирах на звонки и стук не отвечали. Соседи говорили: умерли или уехали. Тогда передавал посылки живым.

Заехал к Знаменскому. Лежит. Предложил выехать со мной. Он рассказал, что Ольга (сестра) с детьми эвакуирована Университетом в Киров. Вторая сестра - Татьяна здесь. Просил взять ее с собой. Я обещал, но только до Кобоны. Предупредил, что через два дня должны быть готовы и оформлены эвакодокументы.

Направился к Марине - лежит, но по возможности ходит на работу. Оставил хлеба, сухарей. Большего не мог. Спутников надо было кормить. Предложил вывезти ее с сыном и мать. Отказалась. Просила только за Варвару Николаевну и Святослава. Я объяснил - с собой взять не могу, - сам не знаю своей дальнейшей судьбы. Их видимо поддерживал ее муж Непринцев, служивший тогда в Кронштадте, в штабе флота.

На минутку заскочил к Мигаям. На ступеньке машины оставил кожаную полевую сумку. В ней ничего ценного, кроме писем не было. Выхожу, а сумки как и не было.

Подъезжаю к перекрестку Садовой и Невского - мотор заглох. Правая рука была еще слабовата, после колымской аварии и ручку провернуть я не смог. Стоит милиционер. Попросил его. Он крутанул и мотор затарахтел. Отрезал ему ломоть хлеба и расстались оба довольные друг другом. На подъезде к дому меня остановила молодая женщина. Интересная, несмотря на землистый цвет кожи одухотворенного лица.

- Вывезите,... что имею все отдам.

Вывез бы, уж очень по-женски, выразительно просила. Отказать тяжело. Пришлось в трех словах объяснить, что служебная машина переполнена и «чужих?!» - кто тогда был чужой, брать не могу. Могли ли мы вывезти всех хороших и нужных людей? А может и зря ее не вывез? Помню ее до сего дня.

На следующее утро, забрав половину отъезжавших, в т.ч. Елку, Мигаев и Знаменских выехали в Кобону. На дорогу Татьяна Знаменская угостила рассыпчатой гречневой кашей. Видимо был запас продуктов.

В Кобоне распрощались. Мигай ехали к сыну Илье, работавшему геологом, на Еманжелинском угольном разрезе, на Урале. Елку устроил в соседней деревне. Вернулись в Питер. С собой забрали из квартиры необходимые вещи. Картины, книги, портреты, альбомы, все остальное оставили. Вернемся - такова была уверенность у всех нас. Я как-то интуитивно все-таки взял три папиных акварели, его портрет Розена (придворный художник) и вырвал из альбома колымские и другие фотографии.

Утром Леша вышел посмотреть машину - ворота и парадная на ночь, как и до войны, закрывались. Вбегает, глаза большие, испуганные. «Там, у машины, покойник!». Папа его успокоил: «Уберут, не волнуйтесь».

Надо сказать пару слов о нашем дворнике, таких тогда было большинство. Стоит себе не тротуаре с метлой и ничего не делает. На панели чисто в любое время года, двор не захламлен и подметен. Снег зимой очищен. Кому дрова поднесет - рубль, а вязанка на 3-4 топки. После 12 ночи ворота на запоре. Звонишь. Приходит, открывает. Он знал, кто с работы, а кто со свидания, - значит даешь. Двум детям дал высшее образование. Все наши жильцы и из соседних домов его ценили и уважали.

Насчет дров. Печь кафельная. В морозы топили раз в два дня. Затопил, наглухо закрыл дверцу и все. Только потом вьюшку опустишь. Ровная отдача тепла без перепадов температуры, как в Карпово.

Заезжаю к Шведовым. На улице склад вещей, тут и ковры и ножная швейная машинка, чемоданы и прочее. Обозлился я страшно.

- Сейчас же все в квартиру. Надо людей спасать, а не вещи. Пару, тройку чемоданов и все.

Видели бы вы, какими глазами на меня смотрели его мать и сестра. Вещи, конечно, убрали. Погрузились, старикам подстелили матрасы и они ехали лежа. К вечеру прибыли в деревню, где нас ждала Елка.

Поспали и поехали в Демихово Пошехонское. Выехали, а бензин кончается. Ни о какой заправке думать не приходилось. Останавливали встречные машины, но все напрасно. Наконец, один шофер обменял бензин на хлеб.

Елка где-то простудилась и в горле вскочил нарыв. Кажется без ночевки добрались до «дома». Вся поездка прошла с 16 по 23 или 24 февраля. И кто же нас встретил? Маша и Лидия. Кому они были нужны в управлении? Брали только работников Главгидростроя - таков приказ.

Нам оставили распоряжение явиться в поселок гидростроителей Волга, около Рыбинска, где строилась ГЭС. Скуйбин оставил записку, что продукты для нас в Пошехонье. Приехали, - никаких продуктов Вам не оставляли. Украли, конечно, т.к. Скуйбин был честный мужик. Нас это сильно подвело.

На улице ко мне подходит милиционер и говорит, что меня вызывает начальник милиции. Прихожу. Сидит моих лет капитан и предъявляет мне и командиру хоз.взвода обвинение по статье за халатность на службе, за сгоревший штаб. Разговорились. Он направлен из Ленинграда в Пошехонье в начале войны. Земляки - большое дело. Рассказываю, что дом загорелся на половине хозяйки и вспоминаю про акт, подписанный ею.

- Пришлите мне этот акт и уезжайте спокойно, дело закроем.

В деревне мне сказали, что это участковый надоумил хозяйку написать заявление в милицию. Мол, организация богатая - заплатит. «Без бумажки - ты букашка, а с бумажкой - человек».


 

Rambler's Top100 Каталог сайтов Пскова «Псковский Топ». Сайты г.Пскова и Псковской области

2005-2014 © Александр Павлов


Самое интересное: Все об отдыхе в Пушкинских Горах (Государственном мемориальном музее-заповеднике А.С. Пушкина "Михайловское"): места питания и отдыха, история, карты проездов, организация экскурсий | Топографические карты Псковской земли | Литература о Псковской земле и Древней Руси (электронные копии букинистических изданий) | Новости Пскова |